На чтение: ≈ 16 мин.Ученик Николая Каретникова и Арама Хачатуряна, он занялся музыкой поздно – лишь в 19 лет. Сразу же после окончания Гнесинского института начал работать в кино, где за 40 лет сочинил музыку к более чем полутора сотням фильмов, среди которых «Бумбараш», «Шерлок Холмс и доктор Ватсон», «Зимняя вишня», «Слуга», «Собачье сердце», «Армавир», «Вор», «Ворошиловский стрелок», «Азазель», сериалам «Остановка по требованию», «Идеальная пара»… В театре он работал с Любимовым, Эфросом, Товстоноговым, Ефремовым, Волчек, Фокиным… Кроме того, симфоническая музыка и инструментальные произведения Дашкевича входят в репертуар известнейших музыкантов.
– Владимир Сергеевич, слышал, что своим появлением на свет вы обязаны чуть ли не самому Льву Николаевичу Толстому?
– Мой дед, Леонид Вячеславович Дашкевич, был предводителем дворянства Тамбовской губернии и занимался важным тогда для России аграрным вопросом. В нашей семье хранятся его изданные в 1909 году брошюра «Государственные избирательные законы. Аграрный переворот» и книжка 1912 года «Реформа волости». Дед считал столыпинские реформы ошибочными, поскольку они разрушали крестьянскую общину, в которой, по мнению деда, заключалась сама суть России. В этом вопросе его поддерживал Лев Николаевич Толстой. И когда однажды Столыпин – человек, как известно, очень жесткий – не разрешил Леониду Дашкевичу вернуться в Россию из заграничной командировки, именно Толстой в течение нескольких лет добивался отмены этого запрета. Если бы не упорство Льва Николаевича, то семья деда наверняка осталась бы в Париже. Жизнь семерых моих дядей и тетей, может быть, сложилась бы удачней, но мой отец не встретил бы мою маму, и меня бы не было. В этом смысле можно считать, что своим появлением на свет я обязан великому русскому писателю.
Вот на стене висит портрет молодой Варвары Долгорукой. Это моя прапрабабушка. И что удивительно, моя дочь – вылитая ее копия. Как это передалось через столько поколений – загадка. Моя дочь, по профессии врач-педиатр, защитила диссертацию на тему «Рассеянный склероз у детей».
– Ваш отец, военный историк, был репрессирован при Сталине. Вы не испытывали неприязни к режиму или желания навсегда уехать из страны?
– Уехать не хотел. Но я никогда не забуду, какое горе причинили нашей семье. Моего отца арестовывали дважды, и он отсидел два срока. Я, 15-летним подростком, пережил обыск. До сих пор испытываю чувство отвращения к тем людям в штатском, которые рылись в моих вещах. Мы тогда жили в большой коммунальной квартире. Помню, многочисленные соседи старались не смотреть в сторону нашей комнаты, да если бы и попытались, то почти ничего и не увидели бы. Свои черные дела чекисты любили окружать завесой тайны. Наверное, поэтому до сих пор многие уверены, что при Сталине почти ничего плохого и не было. А ведь в репрессиях погибло около 50 миллионов человек.
Мы с мамой ездили навещать отца в Воркуту и Ижевск. Окончательно его реабилитировали только после смерти Сталина. Состояние здоровья отца было ужасным. Отказывали ноги, и понадобилось длительное лечение, прежде чем он вообще смог кое-как ходить. После освобождения он прожил чуть больше 10 лет.
Меня никогда не воспитывали в духе антисталинизма, но 5 марта 1953 года стал одним из самых счастливых дней в моей жизни. Казалось, вся страна горевала, оплакивая смерть «усача», а я сам себе боялся признаться, откуда у меня такое хорошее настроение. Я даже прорвался в Колонный зал Дома союзов удостовериться, что в гробу лежит именно Сталин.
– По первой профессии вы инженер-химик. В химии есть опасные для здоровья человека вещества.
– Есть, и не только в музыке. Я шесть лет проработал на химическом заводе, и знаю, какой разрушительной силой обладает русский мат. Конечно, когда надо спасать пьяного вальцовщика, который рукой пытается вынуть резину из валков, ничего другого сказать просто не успеваешь. Потому что, если промедлишь и не одернешь горе-работника, руку ему оторвет моментально. Но я считаю, что нам давно уже пора очнуться и понять, что матерные выражения в повседневной речи способствуют превращению страны в подобие зоны. А что такое блатная песня с ее моралью: умри ты сегодня, а я завтра? Для тюрьмы это, наверное, естественное состояние, но когда человечество хочет выжить в напряженной борьбе с природой и сложностями жизни, для этого нужен Моцарт. Ведь каждое музыкальное произведение – это маленькая программа выживания, действующая на подсознание. Когда молодые люди матерятся или проникаются уголовными интонациями, они губят свою психику. Они как бы приучают себя свыкаться с неудачами, превращаясь в эдаких дурачков в стране чудес, которых всегда можно обмануть, которыми легко манипулировать. От музыки напрямую зависит психическое здоровье нации.
– Почему в странах с сильной экономикой так высок интерес к классической музыке? Там умышленно создаются условия, при которых богатым выгодно вкладывать деньги именно в это направление искусства?
– Любая разумная цивилизация пытается себя защитить некоей «пленкой культуры». Когда эта защитная пленка прорывается, происходят революции и перевороты. Согласно теории основателя аналитической психологии Карла Юнга, творческая интеллигенция создает культурные архетипы, и они становятся моральным ориентиром для общества. «Евгений Онегин» Пушкина, «Война и мир» Толстого, опера «Жизнь за царя» Глинки, балет «Лебединое озеро» Чайковского, фильмы «Чапаев», «Волга-Волга», «17 мгновений весны» – все это культурные архетипы, которые и составляют эту защитную пленку. Они, словно тросы, скрепляют в единое целое наше коллективное бессознательное, которое мы называем народом, родиной, Россией. Это своеобразный гигантский компьютер, связывающий всех со всеми и поддерживающий в людях сознание сопричастности историческому процессу.
Интересно, что всякая новая власть первым делом пытается блокировать архетипы прежней власти и создать свои. Большевики выслали из страны или уничтожили всех носителей старой царской культуры. Американцы и мы после Второй мировой войны провели в Европе денацификацию, заблокировав культурные архетипы нацистского режима. В Италии подобная операция привела к появлению неореализма. И наши шестидесятники создали новую систему культурных архетипов на волне хрущевской разгромной критики культа личности. Однако сейчас в России творческая интеллигенция опрометчиво задвинута на обочину жизни. А ведь только она одна и способна создавать новые архетипы. И нашему коллективному бессознательному не осталось ничего другого как развернуться назад – в ретро. Первым звоночком стали «Старые песни о главном», затем вернулся сталинский гимн… Но так жить нельзя. Чем глубже человек погружается в прошлое, тем больше он чувствует отвращение к настоящему. Не зря в последние годы Россия лидирует в списке стран с большим числом граждан, которые чувствуют себя несчастными.
– Что же делать?
– Мы должны развернуться в противоположную сторону от «песен о главном». Человек не может полноценно двигаться вперед с головой, повернутой назад. Власти должны понимать, что стране нужны новые поведенческие архетипы, и в их создание нужно вкладывать большие материальные средства. Народу недостаточно показывать только резвящуюся старушку Пугачеву и превратившегося в пародию на самого себя Киркорова. Когда в немецком городе Вангене я ставил свой мюзикл по Маяковскому «Клоп», то спросил у игравших в спектакле 17-18-летних учащихся местной гуманитарной школы, почему они не слушают поп-музыку. Юные артисты очень обиделись: «Господин Дашкевич, нам уже давно не 13 лет!»
Любой современной нации никак не обойтись без большой литературы, большого кино и большой музыки. В Америке, например, сейчас активно концертируют полторы тысячи симфонических оркестров. У нас же таковых, дай бог, если наберется 50. Да, это серьезные расходы. Но во все эпохи, начиная со времен Баха и Моцарта, здравомыслящие государи сознательно шли на это, прекрасно осознавая, что музыка выражает национальную идею. Вы заметили, как только у нас кто-либо пытается говорить о национальной идее, получается ерунда. Слова здесь бессильны. «Борис Годунов» Мусоргского, «Князь Игорь» Бородина, музыка Чайковского, Прокофьева, Шостаковича – все это передавало национальный дух своего времени. Другого способа нет.
– Может быть, у нас просто не хватает талантливых композиторов?
– Ежегодно российские консерватории выпускают примерно 30-40 новых композиторов. За последние 15 лет их должно набраться с полтысячи. И где они? Посмотрите, с каким упорством немцы, голландцы, французы поддерживают и раскручивают своих композиторов. Там понимают, что серьезная национальная музыка создает и поддерживает в народе хорошее настроение, высокий жизненный тонус, вызывает гордость за свою страну. А наше государство заявило, что музыка – такой же товар, как и все остальное, и сняло с себя практически все расходы. Но у композитора нет таких денег, чтобы из собственного кармана оплачивать труд оркестровых музыкантов, дирижера, аренду зала, выпуск компакт-диска. И получается, что мы проворонили полтысячи композиторов новой России, которые растворились в небытие. А это могли быть новые Рахманиновы, Скрябины, Стравинские. Оказалось, что в России даже многим известным композиторам нет возможности выразить себя. Щедрин уехал в Мюнхен, Губайдулина живет в Гамбурге…
Замена серьезной музыки песенками подобна попыткам вычерпать море ложкою. Только новая качественная серьезная музыка способна дать понимание о том, что происходит с миром, со страной, с человеком. А пока мы медленно превращаемся в варваров, которые в часах следят только за секундной стрелкой, не замечая минутную, потому что она движется медленно, и уж никакого внимания не обращая на часовую, потому что она, казалось бы, совсем стоит на месте. Большая музыка – это часовая стрелка. А мы радуемся, что бегает секундная (эстрадная песня), и нам кажется, что там что-то происходит. А там ничего нет.
Если так будет продолжаться и дальше, то совсем скоро у нас в стране будут считать, что композиторы – это те люди, которые пишут музыку для мобильных телефонов.
– Слышал о вашем увлечении подводным плаванием и шахматами.
– Заниматься спортом серьезно мне удавалось только в юности, пока я еще не увлекся музыкой. Сейчас почти все мое время отдано сочинительству, а на шахматные поддавки я трачу один день в году. А именно 1 апреля, когда «МК» проводит турнир звезд. Я там уже выиграл четыре телевизора и один видеомагнитофон. Когда на отдыхе есть возможность понырять с аквалангами в морской воде с хорошей видимостью, я не отказываю себе в этом удовольствии.
– Со своей будущей женой вы познакомились на почве химии, плавания, шахмат или музыки?
– Ольга была студенткой-скрипачкой, когда я преподавал в Гнесинском институте. Мы вместе уже почти 40 лет. Я считаю это своим самым крупным музыкальным достижением. Она четверть века проработала педагогом в Гнесинской школе 10-летке. В скрипичном деле даже при самых выдающихся природных данных невозможно стать хорошим скрипачом, не имея выдающегося педагога. В музыкальном мире это одна из самых тяжелых профессий. Моя жена – это тот случай, когда кроткое и милое существо в быту на уроках превращается в зверя, от которого нерадивые студенты уходят в слезах. И так, кстати, работают все профессионалы-скрипачи. В их работе, если что-то не доделать, обязательно будет слышно. Композиторскую профессию тоже легкой не назовешь. Если вы готовы подниматься по ночам, чтобы записывать пришедшие к вам во сне музыкальные фразы, а днем сидеть над партитурой по 10-12 часов к ряду, испытывая нарастающий энтузиазм, хотя уже смертельно устали и мозги отказываются работать, тогда из вас может получиться композитор. Во всех остальных случаях этой профессией лучше не заниматься.
Выбор читателей
Комментарии