В деревню за эталоном “Одно хорошо – лес рядом. Выйдешь – наревешься вдоволь”.

Моя подруга с сыном уехали в деревню. Городская, утонченная, с длинными русыми волосами и хрупкой фигурой. Уехала спасать парня. Игорь, принявший от матери утонченность и русые волосы, стремительно падал. За восьмой класс – шесть двоек в году, прогулки по ночам и выпивка в компании. Бежать!
Письмо от Иры пришло не скоро. Пишет, что с трудом нашли домик, где уместились две кровати, стол и тумбочка; пишет, что все лето работали на чужих огородах, а есть нечего; что болеет, и от ее густой косы остался куцый хвостик; пишет, что Игорь ест одну картошку и очень похудел. Нет работы, нет денег, нет зимней одежды. Но Игорь учится на пятерки и много читает.
… Прошло уже девять лет, а вспоминаю, и будто вчера по доброй воле собралась я в деревню Десятниково, окончив университет, в школе работать. Через год, исхудавшая и больная, вернулась в Иркутск. Не вписалась городская в жизнь сельскую. Не было у меня хозяйства, чтоб кормиться, не было мужика, чтоб управился с домом, водой и дровами, не было родных, кто помог бы, научил и утешил. А рвалась в деревню – испытаний жаждала! Сполна хлебнула…
Поначалу жить пришлось в учительском доме, летней незаконопаченной горнице. В ней температура всегда одинаковая с улицей. В мороз только на полчаса железная буржуйка согревала ледяную избушку. До школы идти километра три. Одно хорошо – лес рядом, выйдешь, наревешься в голос, и снова воду носить, дрова рубить, печку топить. Спать можно только в полушубке. А рано утром, затемно, бежать в школу. Помню, вкуснейшая еда была: мороженое варенье из тыквы – оранжевое, жаркое лето напоминало.
Зимой у моей подруги бабушка умерла. Переехали мы в бабушкин дом, лет двадцать не беленый. Половицы прогнили, и стул в подполье ножками проваливался. В магазинах в тот год только морской капусты вдоволь было. Приходилось есть бабушкины зеленые сухари, запасы на черный день. С них зелень уберешь, отломишь, где мыши погрызли, и на сковородку с водой. Однажды, обессилев от такой еды и надрывной работы, утром я не смогла подняться. Сутки пролежала, и опять в школу. А как-то ночевала одна: пьяный мужик, матерясь, высадил дверь в сенях, грозился убить. Дверь в дом он не нашел, потолкался в сенях среди посуды и тряпок, устал и ушел. Я плакала в отчаянии: “Чужая всем. Одна”.
Летом, уже собираясь уезжать, от неумения городского свалилась в горящую траву. Два месяца не могла ходить, ожоги оказались глубокие.
Но в этих тяжких буднях все-таки был просвет – дети, и только они приносили радость. Тогда я еще не научилась по-настоящему ценить их любовь, преданность, искренность, чистоту и непосредственность. Деревенские дети мало говорят, но много работают. И сегодня воспоминания о добрых маленьких людях сильнее, чем горький осадок от сельского быта.
Юлечка Григорьева, маленькая, худенькая, черноглазая пятиклассница, написала письмо, назвала меня лучшей. А сама, робкая, подойти боялась. Какие по-взрослому серьезные сочинения она писала! Отчаянная Татьяна, отличница, с длинной курчавой косой, отплясывала и пела в народном хоре, радовалась, что слушаю ее. Серьезная не по возрасту десятиклассница Ира влюбилась в Лермонтова и через год поступила на филфак. Они умели быть благодарными за внимание и заботу. Они были первыми: ни с кем я уже не буду так откровенна, так искренна, не обижусь так, чтоб потом попросить прощения… Они были моей семьей, моей любовью. Мы с ними пели под гитару детские смешные песни и были почти ровесниками, только я не из их мира. И благодарна им за то, что согрели сердце, и школа стала делом моей жизни, пусть хоть и в городе.
… Моя подруга с сыном скорее всего вернется в Иркутск. Но теперь Игорю будет с чем сравнить городское благополучие. Он узнал другую жизнь. Хватит ли ему деревенской закалки, чтобы противостоять соблазнам “приятных” компаний?!

Марина САВЧЕНКО
Иркутск