Учительница первая моя. (Из записок педагога)

Небольшой коридор с одним подслеповатым окном на восток отделял классную комнату от квартиры, в которой жила наша учительница Анастасия Алексеевна со своей дочерью Лидой, высокой стройной девушкой лет 18-19. Лида иногда подменяла маму, когда той надо было за чем-нибудь «в район». Райцентр находился километрах в семи от нашей деревни, и Анастасия Алексеевна обычно ходила туда пешком. Оттуда она почти каждый раз приносила что-нибудь очень для нас ценное: книжки с картинками, тетради, карандаши, игрушки. Мы радовались, когда наша учительница уходила «в район». Впрочем, не только потому, что оттуда она что-нибудь приносила, но еще и потому, что Лида, становясь на время ее отсутствия полноправной хозяйкой в школе, чаще всего заменяла трудные уроки чтения, письма и арифметики более легкими уроками физкультуры, рисования и пения. И ей было хорошо, и нам веселее.

Трудно сказать, сколько было тогда в нашей школе учеников. Думаю, что в первом и втором классах человек по 10-12, а в четвертом и того меньше. В нем в том числе училась и моя соседка по дому Дуся Марфиянская, славная девочка, к которой тянулось мое неопытное сердечко, потому что она всегда занимала мою сторону в школьных передрягах. Третьего класса в том году не было вовсе.

Со мной за одной партой сидел Ваня Жупиев. Он отличался тем, что писал с наклоном влево, за что постоянно получал от Анастасии Алексеевны нагоняй, а в ее отсутствии – от Лиды, правда, не так сильно. Тем не менее все усилия учительницы повернуть этот наклон в нужную сторону были тщетны.

Еще в нашем классе учился Ваня Полищук, а также мальчик по фамилии Варяница. Многих ребят уже не помню по причине срока давности.

Во втором классе учились Валя Музыка, очень красивая, на мой взгляд, девочка, и Лида Андриевская, у которой была грифельная доска – единственная в школе, а может быть, и в районе.

Многие знакомые мне ребята в школу тогда еще не ходили, потому что не достигли нужного возраста (в то время в первый класс принимали с восьми лет), а некоторые уже не ходили в школу, потому что не во что было одеться и обуться: времена были тогда тяжелые – шла война.

Класс был светлый, в четыре окна на юг и восток. Ребята сидели в три ряда по классам. В первом от двери ряду сидели мы, первоклассники.

Раз в день, на большой перемене, нас кормили. Откуда наша учительница добывала продукты, мне по сей день не совсем ясно. Но кондер варился ежедневно, несмотря на то что с солью была напряженка, и нам приходилось приносить ее из дому.

В один из дней был очередной урок чистописания. Я старался изо всех сил – красиво писать было моим хобби. Мой сосед Ваня, глядя на меня, тоже старался – даже пот на лбу выступал – и время от времени пододвигал ко мне свою тетрадь, чтобы я посмотрел и оценил его письмо. Я наклонялся к его тетрадке, держа ручку пером кверху, смотрел и оценивал. Написано у Вани было весьма старательно, но с наклоном влево.

– Ну, як? Гарно напысав? – спросил Ваня.

– Ага, – ответил я. – Буде ругать: не туды буквы похылыв.

Но пока я излагал Ване свое высокое мнение о его письме, с пера моей ручки сорвалась, не выдержав своей тяжести, капля фиолетовых чернил и упала точно в центр правой страницы моей тетради. Я растерялся и выпучил на Ваню перепуганные глаза. А Ваня с сочувствием произнес:

– Буде ругать: не туды клякса упала.

Я не знал, что предпринять. Судорожно вытащив из парты портфель, я достал из какой-то тетради промокашку, быстро сунул портфель на прежнее место и… увидел, что в нашу сторону идет Анастасия Алексеевна. Вместо того, чтобы не спеша, аккуратно промакнуть кляксу, я почему-то решил эту кляксу стереть. Прилагая отчаянные усилия, я несколько раз провел скомканной промокашкой по кляксе и, естественно, не стер ее, а размазал на полстраницы. Анастасия Алексеевна, поняв, видимо, что тут что-то не в порядке, поспешила ко мне, но было уже поздно: тетрадь, которая, кстати сказать, была отобрана как одна из лучших на какой-то конкурс или выставку в район, была напрочь изничтожена и для выставки стала совершенно непригодной.

– Ты что, сделал, а? – задыхаясь от волнения, проговорила учительница. – Я спрашиваю: ты что наделал?!

В глазах ее застыли досада и испуг. Глядя в эти глаза, я потерял от страха всякий контроль над собой и, словно решив блеснуть своей эрудицией в области лингвистики, брякнул:

– А я не спрашиваю…

Дальше я уже не смог продолжить свою оправдательную речь, ибо мигом, сопровождаемый словами учительницы «Ах, ты не спрашивал!» оказался у входной двери.

Здесь требуются некоторые пояснения. Слово «спрашивать» в разных его формах мне почему-то давно понравилось, и произносил я его без акцента, но значение еще не до конца понял. В моем возбужденном сознании, однако, зацепилось, что Анастасия Алексеевна употребляла его обычно тогда, когда мы чего-то не знали или не умели: «спрашивай, если не знаешь», «спрашивать надо, если не умеешь» и т.д. Видимо, произнося злополучную фразу, я хотел сказать «я не умею», «я не знаю, как убрать кляксу», а учительница, вероятно, была убеждена, что я просто огрызнулся: «А я не обязан вас спрашивать».

Итак, крепко, словно тисками, схватив меня за руку выше локтя, Анастасия Алексеевна выдернула меня из-за парты и с силой толкнула к доске. Я едва удержался на ногах. Срывающимся голосом, переходящим в фальцет, она кричала:

– Вон из класса! И чтоб я тебя не бачила тут бильше! – перешла она на украинскую мову, видимо, напрочь забыв о том, что она учительница. Я стоял у доски, съежившись, низко опустив голову. Но Анастасия Алексеевна, окончательно утратив способность контролировать свои поступки, шагнула ко мне, схватила за шиворот и, подтянув к двери, толкнула через порог, за который я зацепился своими большими подшитыми валенками, но опять удержался на ногах.

Словом, я оказался за дверью в коридоре. Один. Стоял, где остановился после грубого толчка в спину. Я даже заплакать позабыл. Или не смог. Мне было обидно, что меня вышвырнули за дверь, как нашкодившего котенка. Никто не попытался меня защитить. Да и кто бы мог это сделать? Мама? Или Лида? Их не было рядом. Ребята смеялись надо мной. Моя неизменная защитница в этот раз молчала, напуганная.

Минут двадцать я стоял в коридоре, ошеломленный, и, обдумывая случившееся, вспоминал. Я вспомнил, как украдкой плакал дома в подушку, когда увидел плачущую учительницу, обеими руками прижавшую к груди похоронку на мужа. Мне было искренне жаль Анастасию Алексеевну в ее горе.

Я вспомнил также, как в сорокаградусный мороз пришел в школу, а дверь была заперта изнутри, и я чуть было не замерз, стоя на крыльце. Меня уже начало клонить в сон, я уже присел в сугроб, наметенный рядом. Но дверь открылась, и я увидел сквозь туман силуэт Лиды. Меня оттирали снегом, уложили на перину, обложив подушками, затем отпаивали горячим чаем с медом…

Но прозвенел звонок, и мне уже некогда было размышлять, потому что ребята гурьбой высыпали в коридор и окружили меня тесным кольцом так, что я только успел увидеть, как Анастасия Алексеевна блеснула в мою сторону сердитым взглядом и скрылась в своей квартире. Как только она закрыла за собой дверь, в коридоре началось что-то невообразимое: каждый хотел узнать, что послужило причиной столь быстрого исчезновения моей персоны из класса задолго до конца урока и почему так негодовала учительница. Стоял гам, а у меня в ушах – трезвон, и я не мог взять в толк, чего от меня хотят, потому что с русским языком был еще далеко не на дружеской ноге. Но после того как ситуацию прояснил Ваня Жупиев, разразился безудержный хохот, а Варяница крикнул:

– Эрнстю-ю-ю, в колидор-о-ор!

По его милости эта фраза надолго стала моим прозвищем. «Эрнстю-ю! В калидо-о-ол!» – кричал мне вслед каждый, кто даже еще «р» не научился выговаривать, но желал мне досадить или как-то обидеть. Продолжалось это до тех пор, пока в марте 1944 года наша семья не переехала в другую деревню. Но я еще долго скучал по тем ребятам, которые пришлепнули мне это разноголосое прозвище.

Да и кондер в новой школе не давали.

А Анастасия Алексеевна и Лида тоже уехали из этой деревеньки, только осенью. На этот счет есть приказ по РОНО, в котором между прочим сказано: «Заведующую Уманской начальной школы с 1 октября 1944 года вследствие реэвакуации в освобожденные районы УССР освободить от работы. Основание: вызов НКП УССР».

Сейчас, уже в преклонном возрасте, я смотрю на прошлое осмысленно, постоянно помня о том, что самое страшное в учительстве, как говорил писатель Альберт Лиханов, – фанаберия, самоуверенность, нежелание признавать ошибки. Каждый шаг учителя и воспитателя должно строго взвесить и выверить. Да, это трудно, ведь педагогика – наука неточная, но – надо…

Взвесила ли все моя учительница Анастасия Алексеевна? Выверила? Пожалела ли хотя бы о своем поступке? Не знаю. А все эти годы нет-нет, да и вспомню, как меня первый раз учительница выгнала из класса, унизив перед всеми детьми. Кстати, первый и последний раз, ибо больше ни один из моих учителей не обращался со мной столь грубо и безжалостно.

Мне к этому добавить нечего. Разве только то, что своей первой учительницей я всегда считал не Анастасию Алексеевну, а Валентину Васильевну Иванову, которой достался от нее на последующие годы и которая тоже оставила во мне память о себе – добрую память.

Еще не раз мне приходилось бывать в этой начальной школе в связи с работой. И просто так заходить. Работая заведующим РОНО, лично направил туда в качестве заведующей опытного учителя Любовь Терентьевну Безымянную, учившую когда-то и меня в 5-7-х классах. Но старое саманное здание школы под железной крышей, где я первый раз пошел в первый класс, эту школу, которой давно нет, забыть никогда не смогу.

Эрнст БАУЭР, ветеран педагогического труда, Павлоградка, Омская область