Школа – это ужас! Светлана КРЮЧКОВА

«Большая перемена», «Старший сын», «Чучело», «Утомленные солнцем»… Светлана Крючкова начала сниматься в кино в начале 1970-х. Сейчас ей приходится работать и в Петербурге, и в Москве. В Москве – в спектакле «Квартет» по пьесе английского драматурга Рональда Харвуда. Он идет на сцене центра оперного пения Галины Вишневской. Вместе со Светланой Крючковой в спектакле заняты Игорь Дмитриев, Кахи Кавсадзе (кто не помнит Абдуллу из «Белого солнца пустыни»), Барбара Брыльска. А в Питере Крючкова поставила пьесу Людмилы Разумовской «Домой!». О подростках-беспризорниках…

– Школа вам как-то помогала определиться с профессией?

– Самое счастливое время в моей жизни – институт. А школа – это ужас! Самое страшное! И вспоминать не люблю. Дело не в преподавании. Я не могу делать работу, которая регламентирована. Каждый день с девяти до пяти. Любая закономерность, стабильность, рутинность, традиционность раздражает меня. Я не должна знать, что я буду делать через месяц (хотя сейчас у меня график такой, что я знаю, что буду делать в следующем сентябре. Но это все интересно)… Представьте – каждое утро в школу, потом из школы. Это на меня наводило страшную тоску. Так же, как голос по радио: «Начинаем утреннюю зарядку». Я до сих пор не выношу радио и стараюсь его выключать.

– Вы поставили спектакль о беспризорниках. Чем привлекла эта тема?

– Сейчас продиктую адрес сайта, который поможет познакомиться со спектаклем. Соответственно три www, потом – domoi.spb.ru. Там есть раздел «О спектакле». Туда заходят люди, в том числе подростки, и просто пишут свои отзывы. Эта пьеса написана Людмилой Николаевной Разумовской в память Янки Дягилевой, культовой рок-певицы. Пьесой о беспризорниках я буквально заболела. Я сама достаточно долго была без дома. У меня две слабости – мужчины и дети. И чем больше мне лет, тем сильнее я люблю детей и жалею их. Я их люблю, потому что они только вступают в жизнь. Они еще не цветок и не плод. Почка. Они без двойного дна: любят – так любят, ненавидят – так ненавидят. Они – люди с человеческими лицами, и та социальная незащищенность, что существует у нас, особенно остро ощущается по отношению к детям и старикам. Я знаю, что такое никому не нужный человек.

Одна из главных идей спектакля заключается в том, чтобы показать: ребенок без поддержки взрослых выжить не может. Это нереально. У него слишком слабые мускулы, и в прямом, и в переносном смысле этого слова. Наши основные зрители – школьники и студенты, от четырнадцати до двадцати лет. Нас смотрят школы, институты, гимназии, интернаты, детские дома. Мы получили письмо, где воспитательница признавалась: думала, что дети настолько циничны, что их не пробить ничем, а тут они плакали, их трудно было успокоить. Значит, у них живые души. Это страшно, когда умирают дети на сцене. И те дети, которые пришли, ухмылялись, болтали, вдруг – плачут…

– Вы считаете, что театр должен выполнять воспитательную роль?

– Некоторым «продвинутым» режиссерам я могу показаться смешной, но мне на это наплевать. Все самое настоящее звучит очень просто. Я считаю, что у театра есть своя нравственная миссия. Есть два нравственных института: церковь и театр. Нельзя идти в церковь в шапке и с сигаретой. Точно так же и театр. Он должен подсказывать молодому человеку нравственную систему координат, учить различать, где добро и где зло. Это люди неопределившиеся, и в этом обществе нам жить. Я вижу залы. Выхожу. Они начинают свистеть. Я свищу в ответ. Им это нравится. Вместе мы выключаем телефоны. Шум стоит перед спектаклем невероятный. Открывается занавес. Дягилева читает свои стихи. Тишина мертвая в зале. И те же мальчики, которые приходили с пивом, подходят потом и говорят «спасибо». Мы живем тем, что играем, и на энтузиазме. Следующее, что готовим, – Микола Кулиш, пьеса «Блаженный остров». Спектакль адресован молодым людям, которые историю знают понаслышке. И все воспринимают в форме комиксов. Здесь история России, девятнадцатый год во плоти и крови.

У нас очень странно заброшен возраст от 14 лет. Есть детские спектакли и взрослые. А подростки? Что им предлагается? Дискотеки, американщина. Но меня волнует, в каком обществе будут жить мои два сына.

– Что вы не позволяете себе на сцене?

– Не позволяю показывать «факи», голые попы и т.п., когда это не нужно. Терпеть не могу цинизма. Пошлости. Не позволяю дешевым способом добиваться аплодисментов. Аплодисменты не есть показатель качества того, что происходит на сцене. Немирович-Данченко сказал одному из самых известных мхатовских артистов: «Вам сегодня аплодировали, подумайте, что вы делаете не так». У нас немного смешиваются жанры, в театр идут как на шоу. Шоу есть в цирке, на эстраде, а театр – это театр.

– Как бы определили, что такое искусство. Коротко, одним словом.

– Чем становлюсь старше, тем меньше могу что-то твердо сказать… Если говорить об этом от лица человека, который в этом варится, то искусство – это жертвенность. Жизнь должна быть ему отдана. Это высокая материя, а совсем не то, чем пичкают сейчас с театральных подмостков, пытаясь подстроиться под зрителей. У нас в спектакле нет ничего, чтобы понравиться зрителям, а они ходят.

– Вы упомянули, что у вас две слабости: дети и мужчины. Каким представляется вам идеал мужчины.

– Я никогда не любила мужчин-красавцев. Я люблю мужчин умных, в смысле мудрых. Не то, что он должен быть такой образованный. Мудрый человек – тот, с которым не страшно оказаться в любой ситуации. И я люблю надежных мужчин. Друзей. Человек, интересный творчески, но способный предать, меня уже не интересует. А я вижу эту способность сразу, знакомясь с человеком.

– А идеал женщины, женской красоты…

– Такого нет. Счастье не зависит от веса или от возраста. Вы видите меня. Мне пятьдесят три года, у меня было три мужа, и я никогда не была обделена мужским вниманием. Не была красавицей, но всегда был человек, в меня влюбленный. Выделявший меня из других. Важна внутренняя женская гармония, доброта. Будь ты хоть топ-моделью, но если ты внутри жесткая и характер у тебя… Как бы ни говорили, что я сильная женщина, но я женщина. У меня характер очень женский, со своими извивами и капризами. Женщина должна быть женщиной… Идеала нет и не нужно. Совершенства здесь нет, каждый ищет свое. Должно быть совпадение, как в мозаике.

– Есть ли у вас роль, которую вы особенно выделяете среди всех остальных?

– Я очень много снималась и играла на сцене. Таких ролей несколько и там, и там. Но это все равно что спросить у матери: «Кого вы любите больше из десяти детей?». Да всех! Но, конечно, каждого по-своему.

– Как вы угадали, что театр и кино – это ваша судьба?

– Помните, в дневнике Печорина есть такая фраза: «Я чувствовал в душе своей силы необъятные». В пятнадцать лет у меня было похожее ощущение… Куда направить эти силы – совершенно непонятно. Но я знала твердо в 15 лет, живя в провинциальном городе Кишиневе, что судьба у меня будет совершенно отличная от судьбы жителей всего города. Это ни на чем не основывалось. Это была моя детская фантазия и твердая убежденность. Хотя никаких особых талантов я за собой не замечала. Я собиралась быть филологом, очень люблю литературу. Но я очень доверяю своей интуиции. Я – Рак. У Раков очень развита интуиция…

– Я тоже Рак.

– У меня двадцать второго июня день рождения.

– У меня тоже…

Здесь мы со Светланой Николаевной так и остановились. Улыбаясь, удивленно смотрели друг на друга. Разговаривали мы уже на улице, прямо напротив центра оперного пения Галины Вишневской. Оставалось только перейти дорогу. Шел снег. Крупный и поэтому, наверное, медлительный, как будто не хотевший падать. До начала спектакля оставалось минут двадцать. И дни до начала Нового года тоже можно было сосчитать по пальцам…

Хочется, чтобы наступающий год приносил только приятные сюрпризы.