Рядовой Николай ФИЛИН: Я мог погибнуть десятки раз, но мне везло Теперь он знает, что причина была совсем другой

…Я вижу вновь перед собою,
Уже не в детстве – наяву,
То роковое поле боя,
Сухую ржавую траву.

Путем извилистым и длинным –
Уже который год подряд! –
Я вновь и вновь иду по минам
Моих печалей и утрат.

Анатолий Жигулин

Если 9 Мая, в “красную дату” календаря, в моем душевном состоянии преобладает чувство гордости, то 22 июня, в “черную дату” календаря, – чувство вины. Василий Теркин делил войну на плохую и хорошую. Плохая война – это когда мы отступали. Наибольшие наши потери пришлись на 1941-1942 годы, по выражению Василия Теркина, на плохую войну.
Эрнест Хемингуэй говорил, что мужество солдата на войне – это умение ограничивать до минимума свое воображение. Думать об опасности только тогда, когда опасность существует на самом деле. Не до и не после. Настоящий солдат, продолжал писатель, должен уметь жить данной секундой.

Положительному воображению я давал на фронте полную волю, чтобы как-то скрасить свою окопную жизнь. Во время боя об опасности чаще всего забывал, словно это была не война, а игра в войну. Если Эрнест Хемингуэй был прав, то я скорее всего был не умелым, а удачливым солдатом. Это не отрицает моего личного вклада в Победу, но и, увы, не позволяет мне сказать: “Я сделал все, что мог”.
…Октябрь 1978 года. Автобус привез нас, ветеранов 68-й Краснознаменной ордена Суворова механизированной бригады, в село Новогригорьевку Долинского района Кировоградской области Украины. Остановились около братской могилы.
Хорошо запомнился бой в этом селе. Здесь я мог бы трижды, даже, пожалуй, четырежды, быть убитым. Мог бы, если бы не удача.
Наш 3-й мотострелковый батальон основательно поредел. Поэтому взводу минометчиков было приказано сложить минометы и занять стрелковые позиции.
Стоял декабрь 1943 года. Земля была покрыта тонким слоем снега… Мы, один за другим, побежали. Первым – Бакулин, я – вторым… Немного не добежав до первого ряда кустиков, я услышал крик Бакулина:
– Ой, ой!.. Помогите!.. Помогите же!..
Когда миновал первый ряд кустиков, то увидел ползшего навстречу Бакулина. Передвигался он медленно, при помощи почти одних рук, оставляя на снегу кровавый след.
– Ползи дальше – там медсестра, – помочь ему я не мог: всего-то, вместе с ним, нас было девять человек, а оборону предстояло держать приличную.
Приближался к третьему ряду кустиков. И вдруг из-за этого, третьего, ряда по мне была дана пулеметная очередь. Метров с двадцати. Моментально упал на снег.
– Филин, давай назад.
Перед самым носом лежал вещмешок Бакулина. На снегу – кровь. Догадался: Бакулина. Значит, его сразил этот же пулеметчик. В меня он тоже угодил: слева, чуть ниже ремня, пробил шинель, телогрейку, ватные брюки, тело же, слава Богу, не задел.
Осторожно обернулся: сзади, чуть левее от меня, увидел окоп. Решил рискнуть: в таких случаях удача мне не раз сопутствовала. Мгновенно вскочил. Два-три длинных прыжка. И только я плюхнулся в окоп – в тот же миг затарахтел пулемет.
Отдышавшись, затеял перестрелку с немецким пулеметчиком. Фашист внезапно замолчал. Подумал: “Неужели попал?”
– Филин, – позвал меня сосед сержант Беляев, – пожрать есть что?
– Нет, – ответил я. Потом вспомнил: – Знаешь, Бакулин бросил свой мешок. В нем наверняка есть какие-то запасы. Попытаюсь достать его…
– Давай. А то под ложечкой сосет.
Рысью выпрыгнул из окопа. Схватил мешок – и обратно. Однако оказалось, пулеметчик “перепоручил” меня снайперу. Но его пуля, не задев моей головы, пробила лишь шапку.
В мешке Бакулина оказались сухари, сало и махорка. Разделил поровну на две части. Завязал мешок с долей Беляева и бросил ему в окоп… Поел, покурил…
Услышал голос все того же Беляева:
– Николай, приказано сузить оборону. Твой окоп – третий от тебя.
Вдоль кустов полз по-пластунски, подбородком пахал снег. Впереди слева увидел сержанта Соколова: он неподвижно стоял на одном колене, чуть склонив голову. Ствол его автомата упирался в снег.
– Вася, ты что там делаешь?
Он не ответил. Я подполз к нему вплотную. И здесь на его переносице заметил небольшое темное пятнышко: метко угодил в него снайпер…
Дополз до школы, ввалился в полуразрушенное здание. И сразу же, с порога, радостно сообщил старшине Беднарчику, командиру нашего взвода:
– Саша, я ранен. Перевяжи меня.
– Чему же ты радуешься, дурачок?.. Раздевайся.
Разделся до пояса. Беднарчик посмотрел. Ухмыльнулся:
– Красный рубец во всю спину – больше ничего… Одевайся.
Левая рука сразу же задействовала: видимо, от моего огорчения.
Бой в Новогригорьевке обернулся для меня шестнадцатью дырками в моем обмундировании и красным рубцом на спине. Только и всего.
…Стою около братской могилы. Она на территории школы. Рядом со мною – дочь… Медленно, одну за другой, читаю фамилии… Скорбный список прочитан второй, третий раз. Однако фамилии сержанта Соколова не нашел. Не нашел фамилии и еще одного нашего минометчика, погибшего здесь же, – рядового Черкасова. Почему-то датам гибели не придал значения, а ведь они не совпадали с временем нашего пребывания в Новогригорьевке… Пора бы уходить, но не могу: ноги одеревенели… Оглянулся. Дочь стояла на том месте, где был мой окоп… Ее стройная фигурка внезапно расплылась, затуманилась: не выдержал – по щекам катились слезы… Дочь вдруг перестала быть реальностью. В один миг она обратилась в дивную сказку, в чудо, увиденное из прошлого, из страшного далека… Неужели это я? Неужели та девушка – моя дочь?.. Неужели здесь была война?.. Господи, все смешалось: молодость – со старостью, голод – с сытостью, холод – с теплом… И уж не знаю, где я… Кажется, давно пришел с войны, а я все еще воюю…
Пошел к кустам – они сильно разрослись, здорово постарели, хотя по всему было видно, что их ежегодно омолаживали, подстригали, освобождали от омертвевших сучков… Сохранились небольшие, поросшие травой углубления и от наших окопов, и от погреба, из которого мы вели наблюдение за немцами.
Из школы вышла пожилая женщина с ведром, наполненным мусором. Спросил ее:
– Куда делась школа – красная, кирпичная?
– Она была разрушена, и ее разобрали на кирпичи. Вот трошки от нее осталось, – женщина показала на небольшую кучу битого кирпича.
Возвращаюсь к автобусу, еще раз останавливаюсь у могилы. Снова стал, не торопясь, читать фамилии… Читаю медленно, по складам, чтобы хоть кого-то вспомнить… И только потом, когда не найдена ни одна знакомая фамилия, мой взгляд останавливается на коротких строчках рядом со званиями и фамилиями: март 1944 г…. март 1944 г…. март 1944 г…. Наконец-то до меня доходит: ведь мы в Новогригорьевке были не в марте 44-го, а в декабре 43-го. На 2-м Украинском фронте у нашего 8-го механизированного корпуса была “бестолковая война”: его все время бросали с одного участка фронта на другой – на прорывы, на помощь стрелковым дивизиям, на действия в тылу противника, едва освобождали село, как тут же поступал приказ об отходе… Так произошло и в Новогригорьевке: с утра лишь наполовину освободили село, а ночью было приказано отойти… Какую цель преследовала такая “бестолковая война”? После второго захода сообразил: здесь, в братской могиле, лежат воины другой части, освобождавшей село в марте 1944 года. Своих же солдат мы не успели похоронить. По этой же причине не значится фамилий наших погибших солдат и на братских могилах в других украинских селах.
Тогда мой поединок сначала с немецким пулеметчиком, а затем с немецким снайпером оказался просто удачливым в том смысле, что им не удалось подстрелить меня. Тогда я, признаться, порадовался этому, даже счел поединок за победу. А теперь, стоя у братской могилы, подумал: “Ведь тот поединок, такой безалаберный, по существу я проиграл и тем самым не отвел пулю фашистского снайпера от своего товарища, Васи Соколова… Не исключено, что Вася пытался прикрыть меня, когда я лежал под прицелом немецкого пулеметчика или когда выскочил из окопа за вещмешком Бакулина, а может быть, когда я по-пластунски полз менять позицию…”
Был я каким-то боком причастен и к гибели Черкасова. Дело в том, что не Черкасов, а я вызвался первым пойти за немецкими продуктами, которые еще утром во время смены позиции приметил в одной из хат рядовой Приезжаев.
Когда я вызвался вместе с ним отправиться за трофеями, то он почему-то подмигнул мне.
– А еще кто пойдет со мной? – спросил он.
Откликнулся Черкасов.
– Ну вот и хорошо, – сказал Приезжаев. – Справимся вдвоем. А ты, Коля, не ходи.
Тут-то я понял: рискованное дело затеял Приезжаев, и он, чтобы не навлечь на себя гнев командира взвода, явно не хотел подвергать меня опасности. Дело в том, что мы с Беднарчиком были большие друзья, еще с Тульского пулеметного училища. Причем Саша, а он был старше меня на десять лет, считался моим покровителем: моя мама, с которой он познакомился в подмосковной Кубинке, где формировался наш корпус, перед выездом на фронт просила его, опытного фронтовика, опекать меня.
Минут через пятнадцать после того, как Приезжаев и Черкасов ушли, в дверном проеме появился Приезжаев. Один. Глаза его тревожно бегали, губы дрожали.
– Черкасова убили, – глухим голосом сообщил он.
Позже выяснилось: в хату, в которой находились немецкие продукты, пошел один Черкасов, а Приезжаев остался ждать его за углом соседней хаты. Как только Черкасов открыл дверь, тут же он был сражен автоматной очередью: в хате находились немцы. Приезжаев слукавил: зная, что хата находится на нейтральной полосе, между нашими и немецкими позициями, решил не рисковать собой и… мной. Таким образом, не только Приезжаев, но и я оказался причастным к гибели Черкасова.
И такое чувство жгучей вины снова и снова охватило меня, что, право, захотелось туда, под плиту, – лечь рядом с ними и навеки успокоиться.
Подойдя к сопровождавшему нас работнику райвоенкомата, спросил его:
– Товарищ капитан, вот здесь, у школы, погибли два наших товарища – сержант Соколов и рядовой Черкасов, а их фамилий на плите нет. Как устранить эту несправедливость?
– Свидетели их гибели должны подать такую просьбу нам, в военкомат, и мы выбьем их фамилии на плите… Одного лишь вашего свидетельства недостаточно.
Позже такое свидетельство, за подписью Александра Беднарчика, Бориса Беляева и моей, мы отправили в Долинский райвоенкомат.
Последний раз я побывал в Новогригорьевке в конце 80-х годов. Со мной были мои фронтовые друзья – Борис Беляев и Владимир Копейкин. Новая школа была давно уже построена. Однако фамилии Соколова и Черкасова так и не были выбиты на плите братской могилы. Тут же, в кабинете директора, мы написали новое заявление на имя райвоенкома. Директор обещал доставить его в Долинскую.
Там, где были наши окопы, теперь оборудован школьный военный городок. Кусты выросли и здорово постарели. Как только я увидел вмятину от своего окопа, еле сдержал слезы… Прервав военные занятия, подошли ребята. Они слушали меня затаив дыхание.

Николай ФИЛИН,
журналист