Призвание

Молитвы художника – его картины

Окончание. Начало в # 26

Лет через десять я узнал, что почти повторил эссе «Духи русской революции» Н.А.Бердяева; и даже то, в чем мы разошлись, поддавалось объяснению: несколько изменился характер общества, отступили на второй план Хлестаковы, мелькавшие в 1918 году, выдвинулись Бернары… Вышел еще один образец «метахудожественного мышления», как назвал его впоследствии Борис Хазанов.

Потом Хрущева сняли, в междуцарствие начались дискуссии, и я почувствовал необходимость создать несколько схем исторического процесса взамен марксизма, явно развалившегося под напором нового материала. Мне не хватало знания частностей, но я давал свои схемы на просмотр специалистам и с помощью этого «незримого колледжа» избежал грубых промахов (то, что получилось, можно прочесть в «Выходе из Транса»).

Любопытно, что по сходному пути – от марксизма к культурологии – пошли сотни ученых двадцать лет спустя, когда советская система рухнула. И на афишах о моих лекциях появилось слово «культуролог».

Не буду перечислять всех своих откликов – иногда полемических, иногда лирических. Это всегда были отклики, ответы на вызов. У меня не было плана научной работы. Я откликался на вызовы жизни. Полемические отклики возникали стремительно. Трудность была в том, чтобы удержать себя. Не публиковать первого наброска, взглянуть на текст из точки покоя, углубить его. «Квадрильон», начатый осенью 1962 г. и законченный в 1963-м, я отделывал окончательно в Пицунде в 1964 году, в обстановке глубокого душевного равновесия. Первые главы «Снов земли» дал прочесть Бахтину и после его молчаливого неодобрения круто изменил тон. Полемику с «глыбными» статьями Солженицы на давал читать страстным поклонникам Александра Исаевича и устранил все выражения, которые казались им оскорбительными. В этом споре я сформулировал принцип, который считаю чрезвычайно важным: стиль полемики важнее предмета полемики. Предметы стареют, образцы стиля создают традицию культуры. Пожалуй, это стало одним из главных направлений моей деятельности: создать традицию диалога.

Свободное творчество для меня началось с выходом на пенсию, и я понимаю китайских поэтов, воспевших седые виски (время ухода на покой). Так, на свободе возникли «Записки гадкого утенка». Я где-то уже писал об этом, но не грех повторить. Меня попросили рассказать, как я сложился. Я ответил отказом – казалось неинтересным говорить о себе. И тут же нахлынули воспоминания. Пришло в голову, что через себя можно показать время, в которое я жил. Посередине работы меня вызвали на Лубянку промыть мозги. Я, собственно, ждал вызова, разрешив опубликовать в Париже «Акафист пошлости», прямо направлен ной против этого учреждения. Но меня подловили во время тяжелого гипертонического криза, и после обычной процедуры угроз, которые я выслушал спокойно, начался вихрь мыслей, от которых не мог успокоиться. Давление шло вверх и вверх. Делать было нечего, надо было использовать стресс, чтобы выйти из стресса. Я с энергией отчаяния стал молиться: «Господи, останови мои мысли!» Длилось это около часа. Говорят, что человек, спасаясь от зверя, установил мировой рекорд, перепрыгнув через пропасть. Так и я перепрыгнул. Тревога исчезла. В опустошенный сосуд ума начала натекать сила. И она осталась во мне надолго. Я почувство вал себя помолодевшим, почувство вал себя двадцатипятилетним солдатом под огнем и заканчивал «Записки» с большим вдохновением, пряча написанное в поленницу и потом сразу же давая перепечатать в десяти экземплярах, чтобы не пропало при обыске.

С тех пор прошло 15 лет, физически сил стало меньше, болезней больше, выросла зависимость от лекарств. Зато все больше равновесия, все больше внутреннего покоя. Зинаида Миркина иногда повторяет слова Тагора: «Я погрузил сосуд своего сердца в молчание этого часа, и он наполнился песнями». Я «наполняюсь» несколько иначе, мне нужен вызов. Но в вызовах нет недостатка. XX век приносит вызовы каждый день, то в нашей стране, то на Балканах, то нарастанием глобальных катастроф. Важно услышать каждый вызов из глубины молчания. Я наполняюсь молчанием на прогулке, в Третьяковской галерее, у икон Рублева, слушая музыку. И потом готов отвечать на любые вопросы, даже без всякой подготовки – лишь бы ожила и заговорила точка в середине груди.

Еще в 60-е годы я написал, что в будущем важнейшей областью производства станет производство творческого состояния. Потому что творческое состояние становится редкостью. Оно угасает в цивилизации, загнавшей природу в угол и схватившей ее за горло (а вместе с тем сдавившей и человеческое горло). Мы привыкаем к инструкциям, как управлять той или другой машиной, и мы теряем взгляд с птичьего полета, минуя частности, перескаки вая через белые пятна.

Сейчас я думаю об этом несколько иначе – не с точки зрения времени и его запросов, а с точки зрения вечности. Я готов повторить слова Антония Блума: грех (грех нашей цивилизации в особенности) – это потеря контакта с собственной глубиной. Надо восстановить контакт, и тогда вспыхивает лампочка в середине груди и подает знак: да, это истинно; нет, это ложно. И сразу открывается дорога к простому решению запутанных человеческих проблем. Наверное, это и стало сейчас моим главным призванием.

Двадцать три года, в которые я ничего не создал, не прошли даром. Они принесли полноту жизни и любви. Это возвращалось каждым вечером на закате, каждым выходным днем в лесу, у зимнего костра. А призвания пришли сами собой, от столкновения с вопросами, которые захватывали меня и с которыми я сумел справиться. Таких призваний у меня накопилось несколько и, может быть, еще одно откроется, если прорвусь в прямой эфир.

Диплом – еще не призвание. Это только вероятность найти свое призвание и набор знаний и навыков, которые могут пригодиться. Мне пригодилось и то, чему я учился в институте, и то, что я усвоил у конвейера информации. Среди моих владений были факты. Факты надо знать, факты нельзя подменять в угоду страстям, как делал это Лев Николаевич Гумилев. Но главным моим богатством были нерешенные вопросы. Именно нерешенные вопросы будят вдохновение. Именно решение, не предусмотренное инструкцией, создает призвание.