Петр ПОЛОЖЕВЕЦ: Первые сто строк

​Мы гордились тем, что многие десятилетия были самой читающей страной в мире. Спустя двадцать лет после развала Советского Союза мы даже не входим в десятку тех стран, что читают больше других. Сегодня тридцать пять процентов населения страны, окончив школу, вообще не берет книгу в руки. Советская образовательная система по большому счету началась с лозунга «Долой неграмотность!». Прошло сто лет. Стало ясно, что снова надо ставить на повестку дня тот лозунг. Надо снова ликвидировать неграмотность, но теперь функциональную. Чем старше школьники, тем больше у них проблем.

Международные сравнительные исследования качества общего образования рассматривают социально-экономический статус семьи как один из существенных факторов, влияющих на учебные достижения. Среди показателей, входящих в интегрированный индекс, есть и количество книг, которые стоят на полках в доме школьника. Мы все еще на одном из первых мест среди стран, где семья имеет больше пятисот книг. Но в отличие от других стран четкой связи между наличием в доме книг и успехами школьника у нас не просматривается. Книги не читают, даже если они есть в доме. Они рассматриваются как часть интерьера. Или как материальная ценность, доставшаяся от бабушек-дедушек, которые ночами простаивали за талонами на дефицитные издания, переклички перед входом в книжный магазин устраивали.Беда наша в том, что сегодня в школу пошли дети тех, кто сам учился уже в постсоветское время. Это было первое поколение за всю нашу историю, которое массово утратило тягу к чтению, потребность в нем. Причин тому много: не о книгах думали в первые годы новой России, а о том, как выжить, как семью накормить; и потеря ценности образования, изменение школьных программ по литературе; и появление целой индустрии шпаргалок, подсказок и готовых сочинений, замещающих необходимость самому читать художественные тексты; и превращение сознания подростков в клиповое. Дети – зеркало. В них отражается – иногда в прямых лучах, иногда в кривых – все, что делают взрослые, мы с вами. Не читают родители – дети вряд ли читать будут. Матерятся родители – и дети будут разговаривать именно на этом языке. По-хамски ведут себя с окружающими – и дети так же будут. Если взрослые говорят одно, делают другое, а от ребенка требуют третьего, то и он в ответ начнет себя так вести.За двадцать лет в стране в десять раз сократилось количество книжных магазинов, которые, по мнению социологов, изучающих проблемы чтения, непосредственно влияют на культуру человека. (Кстати, мы как-то забыли первичное значение этого слова – «возделывание». Наша падающая нравственность – результат пренебрежения как раз культурой.) В селах и городах книжные магазины давно перестали существовать. Большинство из них теперь сосредоточено в городах-миллионниках. Но и здесь им выживать с каждым днем все труднее и труднее: непомерная аренда вытесняет их с главных улиц и площадей. Их место занимают рестораны и кафе, дорогие магазины, банки, офисы нефтяных и газовых компаний. Сегодня в России на 142 миллиона населения немногим больше тысячи книжных магазинов. В развитых странах один книжный магазин приходится на 5-6 тысяч населения, у нас – на 50-60 тысяч. В десять раз больше! И это не тот показатель, которым стоит гордиться, по которому мы впереди планеты всей. Кто-то точно сказал, что разрушение книжных магазинов напоминает разрушение храмов.Встретились два молодых дипломированных специалиста. Один окончил Институт стали и сплавов, другой – Менделеевку. Заговорили о том о сем, потом случайно речь зашла о приключениях Незнайки. Мисисовец сказал, что приключения написал Некрасов. Менделеевец удивился: «А разве не Носов?» – «Точно знаю, Некрасов». Менделеевец не унимался: «Что, тот самый Некрасов, который «Кому на Руси жить хорошо»?» – «Тот самый». «Может, и тот самый», – подумал выпускник Менделеевки, но, придя домой, спросил у матери, бывшей учительницы русского языка и литературы, а ныне журналистки: «А что, Носов и Некрасов жили в одно время? Кстати, в какое?»…В какое время мы с вами живем? Мы отплыли от одного берега, нас оторвало от корней, от истоков, нас призывали и заставляли забыть ту историю, которая была у нас – у страны, «отречься от всего советского». Но мы так и не пристали к другому берегу. Каждый из нас все еще сам по себе. Мы не чувствуем общности, мы еще не можем сказать: «Мы, народ…» Потому что не знаем, куда идем. Мы не создали новую идеологию. Мы просто истребили это слово из нашего обихода.