Первые сто строк

Я стал забывать Чернобыль, вернее, не Чернобыль, он все лишь маленький одноэтажный районный городишко в пятнадцати километрах от атомной станции. Я стал забывать саму атомную станцию и Припять, город, где жили атомщики, – в двух километрах от четырех реакторов. Дома там стояли далеко друг от друга, и не было видно, что творится у твоего соседа на таком же пятом этаже, поэтому молодые ребята, получив квартиру, не спешили обзаводиться шторами или хотя бы тюлевыми занавесками. Много пространства, много качелей, много детей, и розы повсюду, как в настоящем южном городе. А в лесах вокруг олени и лоси, кабаны и косули, а в Припяти, реке, на которой стоял город, кишела рыба – ее можно было брать руками. Я стал забывать, как покалывали кожу почему-то пахнущие соломой белоснежные хлопковые штаны и куртки, одетые на голое тело, и какими тяжелыми казались кирзовые ботинки. Перед въездом в пятикилометровую зону свою одежду нужно было всю снять, засунуть в пластиковый мешок и оставить до тех пор, пока не вернешься назад. Я стал забывать, как матерились вертолетчики, сбрасывая в горловину радиоактивного вулкана – несуществующего четвертого энергоблока мешки с песком, матерились, видя, что показывают дозиметры, это потом они умудрились нашивать свинцовые листы на брюхо вертолетов и подкладывать свинцовые пластины под свои сиденья. Я стал забывать, как выглянул в иллюминатор и увидел внизу в двухстах метрах светящийся, словно угасающий костер, разрушенный реактор и как мне захотелось взять длинную кочергу и помешать эти догорающие угли, и если бы мы повисели над реактором еще пяток минут, вряд ли я бы сдержался, чтобы не сигануть прямо вниз, на эти раскаленные угли, и как я понял, почему это сделал герой кузнецовского “Огня”, увидев кипящий металл и захотев в нем раствориться. Я стал забывать, как молодой генерал-лейтенант вручал своим бойцам премии за то, что поработали на славу в радиационных полях накануне, а один вообще по-геройски отличился: вылез из бронированной машины помогать молоденькому лейтенанту, когда у того на инженерной машине гусеница слетела. Я стал забывать, как генерал достал конверт из кармана и сказал тому татарскому пареньку: “Жениться соберешься, купишь невесте колечко с бриллиантиком. Любить тебя она ой как будет”. Я стал забывать, как мы пили потом с этим генералом в маленьком лесочке, не вылезая из “газика”, никто ведь не мерил, сколько лежало на той лесной дорожке радионуклидов, припасенный из Киева очищенный и настоянный на черносливе самогон и заедали его тонкими ломтиками сала и как генерал сказал, словно оправдываясь: “А что я еще мог ему сказать, я ведь знаю, где он был”… Я стал забывать, как жалобно скрипели окна в июльскую грозу в пустой Припяти – ни единого жителя, даже невывезенные кошки куда-то разбежались, и как бились на ветру не снятые с веревки на балконе детские колготки. Я стал забывать, как ураган порвал все провода на Зеленом мысе, за границами тридцатикилометровой зоны, где жили ликвидаторы, откуда они отправлялись на вахту на станцию, и как пришлось отменить концерт Валерия Леонтьева. Мы ехали с ним машиной “Комсомолки” в кромешной тьме через пустые деревни почти всю ночь до Киева, молодые солдатики на контрольно-пропускных пунктах, увидев певца, оторопело замирали, не в силах попросить автограф. Я стал забывать лицо молодого лейтенанта-химика Юры Закирова, который постучал в мою дверь в базовом лагере в зоне в четыре часа ночи и сказал, что хочет, чтобы я написал о его взводе. Я, еле проснувшись, спросил: “Прямо сейчас писать?” “Утром я тебе не расскажу всего, что хочу сейчас”. Мы вышли на улицу, в ночь, утро только начало сереть, сели под дерево, я включил диктофон, и он начал рассказывать. Когда я проснулся, кассета уже закончилась, Юры рядом не было. Заметку я все-таки написал, и она понравилась Закирову… Я стал забывать, сколько накопили за ту весну и лето мои карандаши-дозиметры…
Я вспоминаю об этом лишь раз в год, когда звонит мой врач и мягко, словно извиняясь, говорит: “Пора поколоть иммуноглобулинчику”. Вот тогда мне начинает казаться, что все было вчера, хотя прошло уже целых шестнадцать лет…

Петр Положевец