Как жалости и милости

Хорошо известно, насколько важным для русской культуры является чувство жалости. Склонность к жалости (жалостливость, сердобольность) воспринимается как специфически русская черта, поэтому чрезвычайно типичны сочетания русская жалость, русская жалостливость, русская сердобольность, по-русски жалостливый и т. п. Сердобольность входит и в расхожее представление о русской женщине, и канонический текст Некрасова о строгой женщине в русских селеньях, которой не жалок нищий убогий (Вольно ж без работы гулять!), ничего не способен тут изменить.

Жалость – это стихийное чувство, мгновенная реакция души на чужое страдание. Возникновение этого чувства человек почти не способен контролировать. Жалость может охватить, захлестнуть, сжать сердце и т. п. Лингвистически степень осознанности чувства проявляется, в частности, в сочетании его имени с причинными предлогами. Слово жалость в отличие от близких по значению слов сочувствие и сострадание, обозначающих менее стихийные эмоции, сочетается не только с предлогом из, но и с предлогом от.

Часто жалость физически переживают, испытывая дискомфорт, томительное беспокойство, спазматическое сжатие внутри. Это ощущение может быть болезненным и вызывать слезливость. Этим жалость напоминает такие чувства, как нежность, с одной стороны, и отвращение – с другой, и часто с ними сочетается: бывает нежная жалость, а бывает брезгливая жалость.

Как это ни парадоксально, жалость может быть достаточно эгоцентрическим чувством. В основе сочувствия, сострадания и участия лежит частичное отождествление себя с другим человеком, желание разделить его боль. Это видно и по внутренней структуре данных слов: сочувствие и сострадание включают приставку со-, а слово участие производно от слова часть. В отличие от них жалость указывает на самостоятельное чувство, независимое от чувств другого человека. Последние могут быть только причиной жалости, но не прообразом собственного чувства. Это свойство хорошо согласуется и с этимологией слова жалость: исторически в нем тот же корень, что и в словах жалить, жало. Поэтому только жалость можно испытывать, например, к мертвым, к младенцам и животным, а также к себе самому, в то время как сочувствие и сострадание в этих случаях невозможны.

Слово жалость, хотя оно и указывает на спонтанное чувство, особенно тесно связано со всей совокупностью культурных представлений. Поскольку жалость указывает на слабость или беспомощность объекта чувства, на отношение к нему не как к личности, а как к страдающему существу, высказывания с этим словом легко приобретают оттенок оскорбительности для человека. Сочетания типа жалость к вам, вы вызываете у меня жалость практически всегда обидны. Интересно, что в прилагательном жалкий эта оценка входит непосредственно в значение. Жалкий – в современном языке значит вызывающий жалость и в силу этого – презрение. Еще более напряженные отношения установились в русской культуре между жалостью и любовью. Как известно, в русской традиционной народной культуре между жалостью и любовью часто вообще не проводится различия. Жалеет часто означает здесь любит. Конечно, современные городские люди не говорят жалеет в смысле любит. Мы скорее все же скажем: Не любит, а только жалеет.

В советское время в связи с насаждавшимся официальной идеологией культом силы, сильной личности само слово жалость стало устойчиво ассоциироваться с чем-то унизительным; крылатым сделалось выражение Горького (впрочем, более раннее): Жалость унижает человека! Риторикой этого типа переполнены советские книги и фильмы. Даже Владимир Высоцкий пел: Когда я вижу сломанные крылья, / Нет жалости во мне, и неспроста: / Я не люблю насилья и бессилья. Эту особенность отметил известный русский философ Георгий Федотов: «Перебираешь одну за другой черты, которые мы привыкли связывать с русской душевностью, и не находишь их в новом человеке… Мы привыкли думать, что русский человек добр. Во всяком случае, что он умеет жалеть… Кажется, жалость теперь совершенно вырвана из русской жизни и из русского сердца… Жалость для них бранное слово, христианский пережиток, злость – ценное качество, которое стараются в себе развить. Чужие страдания не отравляют веселья, и новые советские песни, вероятно, не звучат совершенно фальшиво в СССР». (Письма о русской культуре.)

Появление подобных ассоциаций не только у слова, но и у самого чувства жалости вообще характерно для европейской культуры XX века: «Люди кругом становились все безжалостнее, и это было законом времени, а вовсе не модой, веком, а не днем. Безжалостное в людях нашего времени началось еще в 80-90-х годах прошлого века, когда Стриндберг писал свою «Исповедь глупца» . «Пожалейте меня!» – но уже никто не умел, да и не хотел жалеть. Слово «жалость» доживало свои последние годы, недаром на многих языках это слово теперь применяется только в обидном, унижающем человека смысле: с обертоном презрения на французском языке, с обертоном досады – на немецком, с обертоном иронического недоброжелательства – на английском» (Н.Берберова. «Курсив мой»).

Правда, представление об унизительности жалости знала уже и русская классическая литература. Так вопросительно, так настойчиво глядели на Нежданова ее смелые глаза, такое презрение, такую обидную жалость выражали ее сжатые губы, что он остановился в недоумении (И.С.Тургенев, «Новь»); – Не смотрите так, ваша жалость убьет меня (И.А.Гончаров, «Обрыв»); Он не понимал того, что его жалость к ней раздражала ее. Она видела в нем к себе сожаленье, но не любовь (Л.Н.Толстой, «Анна Каренина»); Бабушка презирает меня, любит из жалости! Нельзя жить, я умру! – шептала она Райскому (И.А.Гончаров, «Обрыв»). В последнем примере жалость напрямую связывается с гордостью. Чем большей ценностью является для человека гордость, тем менее приемлема для него жалость.

С другой же стороны, в теплой русской культуре жалость всегда осознавалась как одна из высших нравственных ценностей, как чувство, очень близкое к любви и совсем не обидное. Здесь все в рабстве, совесть и жалость давно потеряли (Ф.М.Достоевский, «Записки из подполья»); Иногда встречается на свете большое и сильное чувство. К нему всегда примешивается жалость. Предмет нашего обожания тем более кажется нам жертвою, чем более мы любим (Б.Пастернак, «Доктор Живаго»).

Такая традиция употребления этого слова необязательно религиозная, но она связана с христианской, особенно православной, культурой, а именно с представлением о смирении, о любви к слабому человеку, о том, что гордость – это зло. А я сидел и понимал старого Митрича, понимал его слезы: ему просто все и всех было жалко . Первая любовь или последняя жалость – какая разница? Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства он нам не заповедовал. Жалость и любовь к миру – едины. Любовь ко всякой персти, ко всякому чреву. И ко плоду всякого чрева – жалость (Вен.Ерофеев, «Москва – Петушки»). Как сказал В.В.Розанов, Любить можно то, или – того, о ком сердце болит. Именно так – с любовью и жалостью – он говорил о своей больной жене: У ней было все лицо в слезах. Я замер. И в восторге и в жалости. У этого философа жалость стоит в ряду фундаментальных ценностей бытия: Есть ли жалость в мире? Красота – да, смысл – да. Но жалость? Звезды жалеют ли? Мать – жалеет: и да будет она выше звезд.

Ирина ЛЕВОНТИНА, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института русского языка