Кабала пошлости. Спектакль о Мольере как исповедь художника

Кто еще из нынешних театральных худруков Москвы, кроме Валерия Беляковича, способен на такое: едва выпустив премьеру в Театре имени К.С. Станиславского, которым руководит первый сезон, организовать впечатляющее представление, посвященное 35-летию родного детища – Театра на Юго-Западе, – парадоксальную антологию его спектаклей, сдобренную изрядной долей самоиронии? Но если юбилейная постановка была создана экспромтом, то работа над спектаклем «Мольер» («Кабала святош») потребовала большой и по меркам Беляковича долгой работы. Об этой блистательной постановке и поговорим.

Не знаю, как другим, но мне кажется, что в Мольере Валерий Белякович играет самого себя. Передает собственные страсти, сомнения и переживания, чувства и мысли. Вообще это свойственно его стилю: заставить актера искать себя, ту прямую связь, что объединяет актера и его персонажа, вынося на свет божий затаенное, глубоко личное. Но в образе комедиографа времен блистательного «короля-солнце» – квинтэссенция этого приема режиссера Беляковича, ибо Мольера играет Белякович-актер (взяв еще на себя функции сценографа и художника по костюмам). И сколько между героем и исполнителем общего: оба беззаветны в своем служении творчеству, оба полны жизни, стремительны, создавая вокруг себя кипение страстей и бурной деятельности! Чего только не намешано в этих богатых, исполненных противоречий натурах. И сколько же своей невпопад сказанной остротой, неосторожным поступком они создают себе врагов! Но куда больше – поклонников, восхищенных юношеской бескомпромиссностью суждений, содержанием, облеченным в предельно эмоциональную и необычайно эффектную форму художественного образа.Булгаковская пьеса предлагает обширнейший материал для множественности трактовок, потому так и интересна для театров разных направлений. В одной только Москве за несколько последних лет «Мольер» ставился и Адольфом Шапиро в МХТ (вернувшимся, к слову сказать, к своему знаменитому спектаклю о трагедии одиночества с Олегом Ефремовым, где главную роль сыграл его преемник в художественном руководстве Олег Табаков), и Юрием Ереминым в Театре сатиры – о театре и времени, о власти, что пострашней абсолютизма, – власти публики, жаждущей зрелищ, и Владимиром Драгуновым в Малом с по-детски увлекающимся, восторженно-доверчивым Мольером-Соломиным. Почти каждый из них, выявляя определенную главную тему, убедителен и интересен. И это объяснимо: тему «Художник и власть» Булгаков начал разрабатывать, когда, лишенный возможности творческой работы, оказался на грани отчаяния, вложив в эту пьесу всю горечь личных испытаний. Но случилось чудо: внезапно позвонил Сталин, выказав благоволение и милость. На следующий день Булгаков был принят в МХТ, а его пьеса – к постановке. Но каково это личности, способной в свободном полете воображения провидеть, выразить время, проникнуть в души, осознавать, что сам он лишь марионетка, игрушка в руках своевольного кукольника, который по собственной прихоти может и возвысить его, и сгубить?Для Беляковича этот спектакль знаковый: когда-то именно с него начинался Театр на Юго-Западе и до безвременного ухода легендарного исполнителя главной роли Виктора Авилова собирал аншлаги. И как же актуальна в те времена была тема художника и власти, в которой так явственно звучал яростный протест! Все, что присутствует у Булгакова, – любовь, предательство, свободный дух творчества, скованный властью, смерть и бессмертие – все это было и осталось здесь. Но при внешнем сходстве двух постановок этот спектакль – иной.Мольер здесь не так страстно-порывист в поисках любви и куда более снисходителен к измене. В нем чувствуется умудренность опытом, а в облике ощущается груз прожитых лет. Лишь играя открытость (на то и комедиант!) в отношениях с окружающими, он только на сцене воодушевляется, отдаваясь стихии подлинных чувств. Для него не мир – театр, а театр – мир. Ибо только в этом мире может жить полноценной, созданной его собственной фантазией жизнью. И кабала здесь не то сообщество ханжей-интриганов, что ищет способы уничтожить разоблачившего их насмешника, а персонифицированная пошлость во главе с архиепископом Шарроном (Михаил Ремезов), завистливая бесталанность, та засасывающая трясина посредственности, для которой гений – злейший враг. Пусть эта серость и рядится в яркие одежды, принимая эффектно-зловещие позы, именно она – сила разрушающая, поглощающая талант, что создает мир «музыки и света». Но есть ли в этом мире место легкой праздничности? И не потому ли даже балет здесь гротескными позами и па так напоминает «вывернутую» пластику танцовщиков на гравюрах Жака Калло, а не строгую упорядоченность и степенность придворной хореографии времен Людовика XIV.А он сам («солнце» Франции) в исполнении Владимира Коренева – красивый, статный, исполненный царственного достоинства, выступающий величавой поступью, словно на сцене классицистского театра. Король-актер, блистательный представитель школы представления, противоположной простоте и естественности мольеровской. Ему куда важнее казаться, а не быть. И до того вжился в свою роль, что искренне убежден: самое страшное наказание для недавнего любимца, посмевшего вольно ли, невольно оставить пятно на его имени, – не заточение, не казнь, как того хотел бы Шаррон, а отлучение, запрет лицезреть сияние Его Величества.А что Мольер? Нет, для него не это самое страшное в жизни. И даже не подозрение в инцесте. И не вина перед Мадленой (Людмила Лушина). То, что для него становится последним – роковым – ударом, то, отчего хватается вдруг за сердце, – запрет творить. Последняя сцена: перед нами измученный, опустошенный человек, уставший бороться, не способный чувствовать, из которого на наших глазах уходит жизнь, в одночасье ставшая ненужной и бессмысленной. Тускнеет голос, гаснут эмоции, мертвеет лицо. Смерть физическая – лишь обязательная точка неизбежного финала.Этот спектакль Валерий Белякович приурочил к двум датам. Во-первых, к столетию своего учителя Бориса Равенских, ушедшего в мир иной именно так, во время представления к юбилею Константина Станиславского. И во-вторых, к грядущему 150-летию самого Станиславского, который долго, с муками преодолевая цензурные препоны, впервые поставил «Кабалу», но вскоре после премьеры был вынужден снять ее из репертуара. И кажется – посвящена она страданиям и радостям всех творцов: выходишь из театра, и не оставляет чувство, что пронесшаяся перед тобой жизнь была наполнена такой интимной, такой глубоко личностной интонацией, словно присутствовал на исповеди. Исповеди художника.