Инженерная судьба как многопараметрическая задача: к юбилею Якова Львовича

Ему 80, и за плечами этого человека — целая эпоха. Яков Евсеевич Львович родился 10 июля 1946 года в городе-крепости Каменец-Подольский в семье учителей, и, кажется, с детства впитал несокрушимость его стен. С отличием окончил Воронежский политехнический, рвался в аспирантуру, а попал на Байконур — испытывать ядерные реакторы. Вернувшись, прошёл путь от старшего преподавателя до заведующего кафедрой САПР и проректора, а в лихие 90-е создал с нуля Воронежский институт высоких технологий. Воспитал 111 учеников — 27 докторов и 84 кандидата наук. Стал заслуженным деятелем науки РФ, академиком РАЕН, на десять лет возглавил образование целой области. И сегодня по-прежнему верит: инженер — это не профессия, а судьба.

— Яков Евсеевич, Ваша малая родина — Каменец-Подольский с его уникальной историко-архитектурной средой. Можно ли рассматривать атмосферу города-крепости и родительскую педагогическую среду как начальные условия, сформировавшие ту самую «образовательную доминанту», которую вы пронесли через всю научную биографию?

— Безусловно, здесь сработал механизм ранней социализации в интеллектуально насыщенной среде. Отец руководил школой, мать преподавала русский язык и литературу, мы жили непосредственно в здании дореволюционной гимназии. Пространство школьного двора было моей первичной моделью социума, где любой процесс синхронизировался со звонком — своего рода дискретный сигнал, запускавший фазу активности учеников. Ландшафт Каменца-Подольского с его скальными берегами Смотрича и старинной крепостью формировал визуальное мышление, чувство структуры. Что касается литературы, то триггерной книгой стал роман Владимира Беляева «Старая крепость». А опыт участия в массовке фильма «Тревожная молодость» и занятий в драмстудии стал первым опытом проектной деятельности с материальным вознаграждением в три рубля, что для нас представляло весьма значимый ресурс.

 — Поступление в 1963 году в Воронежский политехнический институт на специальность «Автоматика и телемеханика» — это рациональный выбор будущего инженера или резонанс с технократическим вектором эпохи?

— Скорее, результат внутренней мотивации, подкреплённой доступом к продвинутому математическому аппарату. В школе были сильные преподаватели, но решающим фактором стал сборник конкурсных задач МГУ под редакцией Маденова, с которым я начал работать с пятого класса. Решение нестандартных комбинаторных и аналитических задач оказалось мощнее любого игрового стимула. Сама специальность воспринималась как область с высокой степенью неопределённости и новизны — почти научная фантастика. Конкурс составлял 20 человек на место среди абитуриентов без производственного стажа. Проходной балл равнялся 48,5; я набрал 49, при этом четвёрка за сочинение стала для меня неожиданной, учитывая ежедневные занятия русским языком под контролем матери. Она придерживалась жёсткого критерия: грамотность — необходимое условие любой интеллектуальной деятельности. Позже, уже будучи освобождённым комсомольским работником, я столкнулся с обратной ситуацией: в архиве обнаружили стилистические погрешности в цитировании Хрущёва, что в тот период несло серьёзные риски.

— Вы окончили Воронежский политехнический институт с отличием в 1968 году. Присутствовала ли уже тогда осознанная цель войти в академическую среду, и какую роль в этой траектории сыграла комсомольская деятельность?

— Стратегической цели возглавить вуз на том этапе не было. Однако на пятом курсе я уже являлся освобождённым заместителем секретаря комитета комсомола и ленинским стипендиатом. Приезд известного специалиста Бориса Сергеевича Синицына открыл прямой путь в аспирантуру, но вмешался внешний фактор. В ноябре, в связи с новым законом о воинской обязанности, меня и ещё 14 годных по состоянию здоровья выпускников отобрали для службы на Байконуре. Попытка моего научного руководителя задействовать административный ресурс была заблокирована ветераном войны Леонидом Трофимовичем Макаровым, который апеллировал к партийной этике: статус члена партии и ленинского стипендиата исключал поиск обходных путей. Более того, мне пришлось публично призвать выпускников последовать этому примеру. В результате я провёл два года на Байконуре, работая с бортовыми ядерными энергетическими установками. Хотя внешне это выглядело как разрыв с академической линией, именно там я получил эмпирическое понимание реальной сложности и ответственности в системах автоматического управления.

— После возвращения с Байконура началось Ваше восхождение в университетской науке. Как складывался этот этап?

— Я вернулся в альма-матер и в 1974 году защитил кандидатскую диссертацию. Дальше — стандартная академическая лестница: старший преподаватель, доцент Воронежского политехнического института. В этот же период я стал научным руководителем лаборатории программируемого обучения. Это был важный полигон для отработки идей на стыке дидактики и автоматизации. Фактически уже тогда закладывался фундамент того, что позже оформилось в системный подход к САПР и информационным технологиям.

—  Ваша докторская диссертация 1983 года посвящена комбинаторным задачам. Если попытаться сформулировать суть решаемой проблемы без формул, простыми словами — в чём она заключалась?

— Ключевое направление — оптимизация в условиях неполной формализации. В любой сложной системе, будь то проектирование или управление, возникает необходимость синтеза строгих формализованных методов и слабоструктурированных экспертных оценок. Абсолютизация машинного решения столь же ошибочна, как и отказ от него. Искомая методология — это процедуры рационального комбинирования альтернатив с подключением экспертного знания в критические точки алгоритма. По сути, это поиск оптимума на множестве допустимых комбинаций, где часть параметров имеет нечисловую природу.

—  В 1984 году Вы возглавили кафедру САПР. Каким был уровень сопротивления внедрению автоматизации на производстве, и насколько корректно сравнивать отечественный и западный подходы в этой сфере?

— Сопротивление носило структурный характер. Руководители предприятий видели в автоматизации инструмент повышения контроля и эффективности, тогда как операторский персонал воспринимал её как фактор депрофессионализации: автоматика лишала их монополии на регулирование режимов и усиливала прозрачность действий.

С директорским корпусом проблема лежала в иной плоскости: бумажные распечатки результатов моделирования нередко игнорировались в пользу волевых решений. Если же проводить сравнительный анализ с США, то мы реализовали две разные парадигмы. Советская школа развивала вычислительную технику под задачи сложных расчётных алгоритмов, ориентированных на физико-математическое сообщество. На международных конференциях мы доминировали на уровне теории, тогда как американская сторона компенсировала это массовым вычислительным экспериментом. С 1990-х годов произошла интеграция коммерческих западных продуктов, что привело к стагнации собственных разработок. Однако в последнее десятилетие наблюдается устойчивый тренд импортозамещения, и отечественные САПР восстанавливаются на качественно новой технологической базе.

— В 1991 году Вы назначены проректором по новым информационным технологиям Воронежского государственного технического университета. А уже в 1992-м создаёте Воронежский институт высоких технологий, став его ректором. Какова была институциональная стратегия в хаотичных внешних условиях?

— Должность проректора по новым информационным технологиям позволила увидеть проблемное поле в целом. Кафедру удалось сохранить благодаря развитой системе хоздоговоров, где в качестве оплаты фигурировали порой даже неденежные эквиваленты вроде ситца. Это позволило выжить. Идея учреждения нового вуза возникла как механизм обеспечения профессиональной перспективы для моих учеников. Сейчас их 111: 27 докторов и 84 кандидата наук.

Учредителями выступили Воронежский механический завод, производящий ракетные ступени, и областной диагностический центр. Директор завода Костин предлагал название «Международный университет высоких технологий», но аккредитационные требования заставили нас войти в статус института. Термин «высокие технологии» подразумевал прежде всего двойное назначение и их конверсионное применение. Мы планировали диверсифицировать направления в сторону медицинской техники и машиностроения, однако институциональная рамка ограничила нас профилем «Информатика и вычислительная техника». Так сформировался ВИВТ, и я был избран его ректором.

— В 1997 году Вы получили звание «Заслуженный деятель науки РФ». Насколько значимым было это признание в 51 год?

— Профессионально — самым весомым. Хотя хронологически первой и памятной остаётся медаль «За доблестный труд», вручённая ещё на Всесоюзном слёте студентов в Кремле. Но звание заслуженного деятеля науки фиксирует не столько субъективную оценку, сколько институциональное подтверждение вклада в научную школу и прикладные разработки.

— В 2001 году учёный технического профиля становится руководителем главного управления образования Воронежской области. Как произошёл этот поворот?

— Предложение поступило от губернатора, с которым нас связывал длительный опыт комсомольской работы. Его логика была прагматичной: требовался руководитель с системным мышлением и высокой личной честностью, способный интегрировать три разрозненные образовательные структуры. Мой контраргумент об отсутствии управленческого опыта был отвергнут тезисом об умении брать ответственность. Почти десятилетний период на этом посту стал серьёзным вызовом, но оказалось, что модели управления стройотрядом и кафедрой вполне масштабируемы на уровень региона.

— Принято считать, что чернобыльская авария — это, в значительной степени, дефект систем управления и человеко-машинного интерфейса. Вы разделяете эту оценку?

— На мой взгляд, доминирующим оказался человеческий фактор на верхнем уровне принятия решений. Критическая потеря времени, страх информировать об отклонениях вывели ситуацию за границы, где автоматика могла компенсировать действия персонала. Мне это близко на личном опыте: на Байконуре я участвовал в десятках испытаний ядерных реакторов, включая нештатные ситуации. Когда автоматизированная система выдаёт сигналы тревоги, а человек, наделённый полномочиями, блокирован страхом ответственности, — наступает трагическая развязка.

— В 2009 году Вы перешли на позицию президента Воронежского института высоких технологий. Как изменилась ваша роль?

— Это был переход от оперативного управления к стратегическому контуру. Президентство позволяет сосредоточиться на развитии научной школы, внешних связях, концептуальном проектировании будущего вуза, оставляя текущее администрирование ректорату. Такой формат даёт возможность глубже заниматься тем, что я называю «образовательной генетикой» — взращиванием кадров и идей, которые обеспечат устойчивость института на годы вперёд.

— Чему Вас научили ученики?

— Каждый ученик — носитель уникальной творческой траектории, и он неизбежно вносит в совместную деятельность те компоненты, которых у наставника не было. В качестве примера приведу взаимодействие с ректором Российского нового университета Владимиром Алексеевичем Зерновым, которое дало мне понимание динамики социальных процессов, методологии управления и тонкостей кадрового отбора. То есть происходил процесс двустороннего трансфера знаний.

— Что именно позволяет Воронежу устойчиво сохранять статус центра подготовки IT-специалистов?

— Ключевой фактор — наличие действующей научной школы. Пока она функционирует как генератор кадров, оттока молодых специалистов в транзит не происходит. Я сорок лет руководил кафедрой, и приоритетной задачей всегда было привлечение молодёжи через систему грантов, обеспечивающих конкурентоспособный доход преподавательского труда. Сейчас в городе один из самых молодых профессорско-преподавательских составов, и это — индикатор будущей устойчивости.

— Каково Ваше отношение к экспансии нейросетей в повседневность и концепции цифровой трансформации?

— Существует риск, что эти направления превратятся в изящный, но поверхностный атрибут — «красивую модную шляпку». Будучи главным конструктором по информатизации области, я неоднократно наблюдал, как отчётность о массовости внедрения не коррелировала с глобальным повышением эффективности. Сначала мы проходили этап информатизации, затем —цифровизации, теперь на повестке дня — цифровая трансформация на базе искусственного интеллекта. Есть опасность, что и это станет очередной «чётной единицей» в бюрократических отчётах. Вместе с тем, на субъективном уровне новые устройства и алгоритмы вызывают у меня неподдельный познавательный энтузиазм. Заниматься этим необходимо, но с методологически выверенным подходом.

— Если бы Вам предстояло отправить короткое текстовое сообщение себе — выпускнику 1968 года, что бы в нём содержалось?

— Я написал бы: «Принимай деловые предложения, которые генерирует сама жизнь, даже если они кажутся высокорисковыми». А сегодняшним студентам хочу сказать следующее: не рассматривайте начальную заработную плату как основной критерий выбора места работы. Ищите позиции с горизонтом профессионального роста. Монотонное написание кода за деньги не превращает в крупного специалиста. Инженер — это не трудовая функция, а профессиональная судьба. Моя траектория прошла через Каменец-Подольский, Байконур, Воронеж и восемьдесят лет научного поиска. И я считаю этот маршрут для себя оптимальным.