…И каждый раз на век прощайтесь, когда уходите на миг

Прощаясь до вечера, мы с мамой обнялись и расцеловались. Было людное место – час пик возле Свердловского Центрального телеграфа. Друг меня осудил: “Нашел место и время, где проявлять свои чувства”. Мы торопились на лекцию (как сейчас помню) по журналистской этике.

Мой друг рос без отца, но с матерью сохранял добрые, дружеские отношения. В неполных семьях мальчик, растущий без отца в добротной городской квартире, в хорошем окружении, в солидном обрамлении друзей и подруг мамы, в такой семье сын, думал я, должен был бы относиться к единственному источнику нежности (матери) радостнее, чем в традиционной полной семье.
Тем более странным показалось замечание друга возле Центрального телеграфа: в семье, где рос я, целовались по нескольку раз в день, и я, как все дети, проецировал собственный крошечный опыт на жизнь других.
Впрочем, мою маму нежности научил отец. Точнее, не научил – привил привычку украшать серость быта праздником поцелуя. Потому как сам, выросший в поцелуях собственных родителей и после женитьбы попавший в известный вакуум новой жизни, сам отец стал испытывать определенный дискомфорт от “голода бытовой нежности”. Он просто целовал жену, уходя на работу, целовал, придя с нее, целовал после завтрака, обеда и ужина… Целовал всегда, когда был повод. Кто-то просто сказал бы: “Спасибо”. Отец еще и целовал.
Не уверен, что маме поначалу безоговорочно нравились эти “барские телячьи нежности”. Она из крепкой крестьянской семьи, многодетной, многотрудной, многожильной, даже угрюмоватой… Но капля точит камень не силой, а частотой падения – прошло время, и самой маме стало не хватать этого “штриха” семейного портрета.
Сейчас она уверена, что с этим родилась. И попробуйте ее в этом переубедить!
И мои дети выросли (и растут) в поцелуях.
Нежности не бывает много. Ее всегда не хватает.
“Боже! Успеть бы намиловаться с собственными детьми до собственного ухода…” Вот что в этом запале, в этом фейерверке инстинкта. А обратная сторона этого грустного прозрения – бесконечная радость за то, что ты их видишь каждый день, рад им, гордишься ими… БОИШЬСЯ за них. В любви к собственным детям много СТРАХА. Священного, неукротимого, трогательного страха. И нежность как бы оберегает тебя от страха, заигрывает с ним, ублажает его, задаривает: поцелуем на ходу, ласковым взглядом, прикосновением…
Нежность – талисман против страха НЕЛЮБВИ.
Странно, необычно, но так бывает: нежности может научить отец, не обязательно – мать. Мать часто, не ведая того, “учит” “сопливой нежности”, “несправедливой” нежности…
В нежности отца больше оптимизма, металла, знания цели. В материнской нежности больше ЖАЛОСТИ.
Нежностью изуродовать невозможно. Быстрее искалечишь характер ребенка отсутствием нежности к нему. Пустой, набыченной холодностью. Напускным, надменным, надуманным, резиновым равнодушием.
Ошибочно давать отцу установку быть жестким по отношению к детям, и даже жестоким. Этим сильно грешит довоенная и послевоенная педагогическая литература. Этим сильно грешат советы наших бабушек-дедушек. Присмотритесь к ним: собственных внуков они воспитывают куда как в более щадящем режиме, чем воспитывали собственных детей. Внукам достается нежности, поцелуев, подарков раз в сто больше, чем доставалось детям. И это не от того, что за последние четверть века старики прочли на сотню педагогических книг больше. Ерунда! Они “по жизни” стали добрее к самим себе. Жизнь заставила их понимать острее, что все мы не вечны, что нежности нам за жизнь, как витаминов роста, не хватает.
Отец не должен быть слюнтяем. Но и быть “палачом” его призывать тоже глупо.
Часто приводят в пример отца Паганини. Тот без воды и хлеба запирал сына в сарае, заставлял гения играть на скрипке чуть ли не до полной “потери пульса”. Вот, мол, какова цена кнута, “золотого” кнута… Чушь! Паганини стал бы тем, кем он стал и без сумасбродного выпивохи-отца. Паганини был ГЕНИЙ, кнут в данном случае унижал Бога и не сломил мальчишку лишь потому, что тот был беспредельно талантлив и терпелив.
Вспоминают Лескова, его жестокое отношение к сыну. Ставят в пример, при случае ссылаются на него, но не в том смысл, что: “Розгами их всех надо, розгами!”, а в том, что, мол, и великие себе позволяли быть жестокими по отношению к собственным детям…
Можно быть гениальным физиком или музыкантом и при этом абсолютно бездарным, “слепоглухонемым” отцом”. Одно другое не исключает, но лучше бы дополняло.
Можно быть нежным любовником и абсолютно не знать, что такое нежность к собственному ребенку.
Отец начинается тогда, когда он начинает испытывать НЕЖНОСТЬ к собственному ребенку. Абсолютно иной ее оттенок, нежели к жене, к матери этого ребенка. Эта нежность САМОСТОЯТЕЛЬНА, она не есть продолжение нежности, любви к жене. И даже не обязательно – ее продукт. Любовь к жене может пройти, но при этом остаться (а часто и обостриться) любовь, нежность к детям.
…Гуляя с восьмиклассницей-дочерью, время от времени ловлю на себе удивленные взгляды прохожих: моя рука – на плече дочери-подростка. На юношу я уже давно не похож, а то, что отец так запросто может пройтись с растущей, оперяющейся дамой, многим в диковинку. Дочери нежность отца не кажется “аномальной”, она родилась с этим, к этому привыкла, а тут…Да просто моей руке удобнее покоиться на родном хрупком плече, чем болтаться вдоль туловища!
Пусть моя, отцовская рука, станет началом тепла руки ее будущего избранника. У дочери будет с чем, с кем сравнить. Пусть ее плечи запомнят, пусть знают мою руку.
Может быть, тепло моей руки отведет от нее холод чужой?!
Но это уже повод для другого рассказа…
Сергей РЫКОВ