Гость “УГ”

Александр КАЛЯГИН:

“Я был мальчиком с закидонами”

Вечером показывали фильм “Здравствуйте, я ваша тетя”. Все реплики знакомы до боли, все жесты, взгляды, повороты головы. Все интонации и мимика. Сколько раз каждый из нас смотрел этот фильм? Но снова и снова, стоит зазвучать первым его аккордам, страна, бросив все домашние дела, устремляется к телевизору. В чем тайна этого явления? Мне кажется, в обаянии и таланте народного артиста России Александра Калягина. Вы только представьте себе на мгновение, что роль тетушки Чарли сыграл бы кто-нибудь другой. И все, страна лишилась бы своего бестселлера. Но каково должно быть самому артисту, навсегда оставшемуся в сознании наших сограждан тетушкой Чарли?

Если говорить серьезно, поначалу было обидно: столько ролей сыграл. Но я должен с этим смириться. Хоть ты Эзоп, хоть Тартюф, хоть Платонов или Чичиков, а все равно запомнилась эта. Я не жалею, наоборот, очень рад. Третье поколение растет на этой роли, и пускай, если им это нравится. Мне бы хотелось сыграть еще такую комедийную роль. Правда, глаз у меня уже не тот: жизнь как-то погрустнела и сам я стал больше грустным, нежели веселым, да и мысли немножко другие. Раньше, несмотря на тяжелые моменты, все как-то легче воспринималось. А сейчас прожитое стало тяготить.

Я смотрю на Александра Александровича и не верю, неужели эти слова произносит сам Калягин? Калягин, который и на экране, и на сцене является воплощением жизни и энергии. Или это просто другая сторона медали? Ведь не случайно его называют единственным в стране трагикомиком.

– Если меня действительно так называют, я очень рад и горжусь этим. Потому что я не приемлю эпитетов великий, выдающийся, это все бред. Сейчас у нас, куда ни ткни, обязательно попадешь в великого или выдающегося. А вот трагикомичный… Знаете, сегодня юмор стал немножко с печалью. Но это тоже хорошо. Нельзя же без конца веселиться, как 18-летнему юнцу. Хотя я мало изменился за эти годы, иногда мне кажется, что я так и остался 7-летним несмышленышем.

Когда-то 7-летний несмышленыш захотел стать артистом. И стал им. Сейчас можно смело сказать, что это и есть его призвание. А еще надо сказать спасибо маме, которая очень тонко восприняла желание сына связать свою жизнь с очень непростой профессией.

– Мама у меня из интеллигентов – в совершенстве знала 5 языков, преподавала в институте. А я был мальчиком трудным, с закидонами. Занимался в студии художественного слова в Доме пионеров, в народном театре чтеца Дома культуры медработников. И ей говорили, что мальчик способный. На рельсы она ложиться не пыталась, чтобы отвести меня от этой профессии.

Сейчас трудно себе представить, что Калягина хотели отчислить со второго курса Щукинского училища за непригодность.

– Во многом это произошло из-за моей лени, а в чем-то и из-за взглядов педагогов. Потом уже много лет спустя я понял, каким терпением должен обладать педагог, как он должен относиться к студенту. А тогда я был, с одной стороны, очень зажатый и стеснительный юноша, с другой – наглый, характер еще тот. После всех хвалебных слов в самодеятельности я вошел в Щукинское премьером и думал, что таким аллюром пройдусь по училищу. Но все оказалось сложнее. Когда мой педагог в Доме культуры медработников говорила, что без труда не вытащишь рыбку из пруда, для меня эта простая пословица ничего не значила. Понял я эту истину только со временем. Более того, когда я в 13 лет написал А.И.Райкину и тот мне ответил: “Саша, я верю, что труд – основа всего того, что человек может достичь в жизни”,- я тоже эти слова воспринял ну как мы Библию читаем: прекрасные, божественные, великие слова, но до сердца не доходят. Да и некогда нам исполнять эту мудрость. То у тебя одно, то другое – мы же все на обстоятельства валим.

Прошло время, и Александр Александрович сам стал педагогом, требующим от своих студентов терпения и трудолюбия. Но самое, пожалуй, трудное в профессии театрального педагога – распознать талант.

– Тут только интуиция помогает и опыт. Есть, конечно, какие-то общеизвестные параметры, по которым принимают студентов: заразительность, темперамент, обаяние, юмор и мысль. Если все это находится в каком-то балансе, на человека можно обратить внимание и как-то дальше развивать. Но опять-таки, все это очень хорошо сказано, математически, как наша экономика. А на деле все оказывается гораздо сложнее…

На деле выпускники Калягина оказались хорошими артистами. Более того, они играют в его недавно организованном театре “Et Cetera”, что на Новом Арбате. Говорят, что идея этого театра появилась из простого желания сохранить курс.

– Это все очень красиво и громко сказано. Курс действительно был очень хорошим: Саша Лазарев, Юля Меньшова, Андрюша Панин, Вера Воронкова… Мы решили не расставаться. И я даже какие-то усилия приложил – пошел в комитет по культуре, где мне сказали: “Сан Саныч, ну что вы… Помещения нет, средств нет…” Я представил путь, по которому предстоит пройти. Это при моей колоссальной занятости и в театре, и в кино. Что ж я буду себя класть на всю эту организационную ахинею, которую никогда не осилю и не пойму! Я пришел на курс и честно сказал: “Я не смогу”. Курс разбрелся по театрам. Несколько ребят не пошли в те театры, куда их брали, а стали лабораторничать в каком-то ДК. Потом они меня попросили посмотреть их работы. Я посмотрел и, как зараза какая-то, начал включаться – тут надо дополнить, тут режиссировать… Так и втянулся. Потом они говорят: “А можно мы фамилию вашу поставим в афишу?” Хорошо. Вот и все. Я вдруг стал ответственным за какое-то маленькое сообщество людей. Знаете, я иногда сам не верю, что мы сидим в этом уютном помещении, что здесь находится наш театр, что приходят зрители. Это очень серьезное дело – получить на Арбате помещение. Тяжело было очень, но результат окупает многое. Хотя были и минуты отчаяния, и два инфаркта…

Сегодня тяжело выживать всем, в том числе и театрам. Кризис – слово, ставшее для нас таким же обыденным, как и грязь, воровство, неустроенность. Как остаться на плаву, не сломаться, не сдаться? Как сохранить театр и заставить людей потратить деньги не на батон колбасы, а на билет в театр?

– Бред, как мы живем. Но театр может выжить пока, только если ему помогают – будь то муниципальные власти, спонсор или просто добрый сумасшедший, в хорошем смысле этого слова, который любит театр. У нас в начале марта будет театральный форум. На прошедших региональных совещаниях мы собрали сведения о том, как выживают сегодня театры. Есть разные формы: антреприза, частный театр, есть наш репертуарный театр (на зависть Западу), со своим постоянным актерским ансамблем, есть коммерческие спектакли. Мы хотим на этом форуме дать правительству какие-то рецепты, как цивилизованно выживать театру. Конечно, в связи с этими экономическими ужасами, которые у нас творятся, какие-то репертуарные театры начнут умирать. Я уже как-то говорил, каким должен быть сегодня театр, но для этого нужны немножко другие деньги. Тогда и результат, и отдача будут иные.

Театр “Et Cetera” пытается выжить. Небольшой, очень уютный зал заполнен зрителями, пришедшими на Ж.-Б.Мольера или Б.Шоу, А.Чехова или А.Островского, Ю.О’Нила или К.Драгунскую. Чем руководствуется художественный руководитель, выбирая пьесу?

– Первое, простите за банальность, – понравилось – не понравилось. Соответствует эта пьеса твоей душе, твоей мысли, твоему психофизическому состоянию или нет.

Последняя премьера театра – спектакль по пьесе Ксении Драгунской “Секрет русского камамбера, который утрачен навсегда-навсегда”. Что в этой странной истории привлекло внимание театра?

– Язык, сюр, необычность, китчевость, соединение несоединимого. Понравилось то, что я могу в этой пьесе сделать что-то такое, что, мне кажется, заденет зрителя.

Театр определил жанр этого спектакля так: любовное наваждение без антракта. Известный журналист Сергей Крюксон (А.Петров), прославившийся своими статьями о производстве русского камамбера, отравился. И в его сознании (или он уже без сознания?) возникают некие люди. Вот его тангообразный отец (А.Калягин), несмотря на свой возраст, продолжающий активно ждать новой любви. Он пришел к своему старшенькому поговорить о сокровенном. И ничего, что сын валяется на полу без признаков жизни, что 8 сыновей разбросаны по городам, а на подходе еще парочка. Ничего, потому что в пивной он встретил свою 237-ю девушку, похожую на блоковское видение.

А вот Ефросинья Мглова (М.Чуракова), читающая наизусть Пушкина по всякому поводу и без него, любящая “солнце русской поэзии” и придумывающая про него всяческие сказки, например, “Пушкин и кошки”. Она ушла от Крюксона, во-первых, потому что он не любил Пушкина, а во-вторых, потому что у него отключили горячую воду и сломался холодильник. И все-то в этой жизни неправильно, все вверх ногами, даже новогодняя елка, болтающаяся под потолком макушкой вниз, даже майский гром, раздающийся накануне Нового года. А чего стоит Александр Сергеевич, собственноручно сервирующий стол! Или друг новой семьи Ефросиньи Николай Генварев (С.Плотников), так и не научившийся читать (в детстве много болел, вот и не успел выучить буквы, а теперь уж поздно), зато прекрасно владеющий саперной лопатой, а потому работающий учителем ОБЖ! Но кульминацией этого наваждения становится гость по фамилии Пушкин – контуженный солдат на костылях. Она его, конечно, пожалеет и вылечит, потому что он – Пушкин. А потом муж (А.Осипов) убьет ее горячим шоколадом, и она узнает, что женился он на ней только для того, чтобы отомстить некой бросившей его Гириной. А где-то в больничных покоях стонет спасенный Крюксон: “Зачем нужны все, если они не Мглова!”

Спектакль о любви. О разучившихся любить. О секрете любви, который, увы, утрачен. “Это так хорошо – никого не любить”, – говорит вновь убитый и вновь выздоравливающий Крюксон. Любовь может убить. Любовь может излечить. Любовь может возродить. “Любовь – это такое чувство, когда чувствуешь такое чувство, какое раньше никогда не чувствовал”, – эти слова девятилетнего мальчика Феди украшают программку спектакля.

– Любовь играть вообще невозможно. Мы назвали спектакль любовным наваждением, можно было назвать бредом. В программке у нас написано: “Итак, можно ли отнести любовь к душевным болезням? Думаем, что болезнь души – это, скорей, когда душа ничем не болеет, когда нарушается душевный комфорт, когда человек перестает быть в ладу с собой, когда прекращается творческая жизнь и жизнь вообще перестает быть интересной, когда нет никаких желаний… Влюбленность становится невозможной. Вот тогда действительно тупик. На вопрос, следует ли признавать влюбленность болезнью, можно дать мотивированный ответ, отнеся это явление к аномальным психопатологическим”. Причем эта болезнь не должна быть излечима, чем больше болеешь, тем живее организм.

Ирина ГРИГОРЬЕВА