​Светлана МИХАЙЛОВА, директор Центра детского творчества «Матвеевское», почетный работник образования, член Союза писателей

Бабий ЯрБабий Яр, а может, Черный Бор?Эти кости стонут до сих пор.Пропасть ртов, разверстая в ночи,До сих пор мучительно кричит.

И седой трясущийся старикПо ночам все слышит этот крик.Затыкает уши и мычит.До рассвета Бабий Яр кричит….Сорок первый, осень, страх, рассвет.Старику исполнилось семь лет.В маминой руке его рука.Мойша Кацман звали старика.И с тех пор ночами слышит крикМойша Кацман – маленький старик,Мальчик, переживший свой расстрел,Спасшийся под грудой мертвых тел,Выживший, чтоб семь десятков летПомнить осень, стоны, страх, рассвет.И кричать беззвучно сквозь годаПо ночам, как он кричал тогда.Через вечность или через часКто-то отыскал и как-то спас.После были дни или года?Стариком он стал уже тогда.Сводки бед и новости побед.Стариком он стал еще в семь лет.Бабий Яр, а может, Черный Бор?Стариком он стал уже с тех пор.- Дед, сто лет еще тебе прожить,Дед, а где тебя похоронить?Удивленный взгляд, потом ответ:- Разве я не умер, столько лет…В Бабьем Яре. Впрочем, все равно…Я же похоронен там давно.Баба Люба- Мол, женщинам не место на войне?Мы пили чай в гостях у бабы Любы.- Об этом вам рассказывать не мне!И усмехнулись сморщенные губы.- Я знала санитарок, медсестер,Артиллеристок знала и разведчиц.Хранить очаг, когда в душе костер?И погасить его, выходит, нечем?Покорно ждать, пока твою странуВраги нещадно топчут сапогами?Мы тоже уходили на войну.Мы отправлялись воевать с врагами.А я сама, я снайпером была.Конечно, так давно все это было.Я три ребенка после родила.И тридцать три фашиста я убила.Мы провожали братьев и отцов.В строй боевой вставали вместе с ними.Пусть у войны не женское лицо.Но у России не мужское имя.ДевчонкиДевчонки, девчонки, какими вы были?О чем-то мечтали, кого-то любили…Красавицы, умницы и хохотушки.Девчонки – сестренки, сестрички-подружки.Хотели, наверное, выскочить замуж,Детей нарожать, ну а там уж, а там уж…А там – сорок первый. А там – медсанбаты.Железные нервы, стальные солдаты.А там – эшелоны, погоны, вагоны,Бомбежки и слезы, и раны, и стоны.А там марш-броски и атаки пехоты.И крики до колик и хрипы до рвоты.И артиллерийские ваши расчеты.И женские роты, и страх до икоты.И поднята кверху, трясется ладонь:- Огонь батарея! Ой, мама, огонь!Танюши, Надюши, Любаши, Катюши.И в небо летящие девичьи души…Так мало любви и так много страданья.И улиц московских простые названьяХранят имена незабытые ваши -Танюши, Катюши, Наташи и Маши.На выцветших фото средь старых трофеевСмеются девчонки в витринах музеев.Девчонки, которые любят смеяться,Девчонки, которым навечно по двадцать.Какими вы были? Такими вы были -Вы строили планы, мечтали, любили.Хотели детей нарожать вы, наверно.А там – сорок первый, а там – сорок первый.Вы сделали все, чтобы детские лицаСмеялись на улицах нашей столицы.И звонко смеются праправнучки вашиНа улице, скажем, Ковшовой Наташи.Дети войныДети войны – это дети РоссииИ Белоруссии, и Украины.Дети войны, что снаряды носили,Хлеба просили, взрывались на минах.В концлагерях и расстрельных оврагахПерестававшие быть на рассветеТысячи тысяч согласно бумагамТретьего рейха еврейские дети.Дети с застывшей испуганной больюВ поднятых к небу глазах – самолеты!Дети голодные – с кровью и сольюЕвшие горе – до колик, до рвоты.Дети войны – это дети блокады,Эвакуаций, сиротства, бомбежки.Дети Смоленска, Москвы, Ленинграда -Дегтя сто бочек и меда ни ложки.Дети полка, партизаны, связные.Дети окопов, боев по соседству.Судьбы сквозные и раны сквозные.Дети, по сути, не знавшие детства.Дети войны, что взывают навечно -Кадрами хроник застывшие лица:«Будьте разумны, добры, человечны!Не позволяйте войне повториться!Не допускайте подобного больше!»Детские кости в земле, что донынеСтынут и стонут в Майданеке в Польше,В Бабьем Яру или в пепле Хатыни.Детские лица на выцветших фотоНас заклинают – из боли, из смерти.Детям живущим любовь и заботуПросят дарить нас убитые дети.МузыкаВ простор собора органа звукиВливались, ширились, заполнялиПространство сводов блаженством мукиИ осязаемостью печали.Как будто это стенали душиВсех оклеветанных и сожженных.А инквизитор стоял и слушалСреди согбенных и преклоненных.В старинном замке звучал Бетховен.Сонату с чувством играла Гретта.И мир, что темен, жесток, греховен,Стремился к счастью, добру и свету.И звуки бились в глаза и в уши,Как будто волны в причал дивана.И штурмбанфюрер сидел и слушалИ фрейлейн Гретхен, и фортепьяно.По коридорам с кирзовым скрипомИз кабинета с унылым видом,Где был приемник, и с легким хрипомТам, на Лубянке, звучал Свиридов.Рыданья тише и звуки глуше,Как будто призраки песню пели.И подполковник молчал и слушалИ стоны скрипок, и плачь метели.И эта музыка даровалаПокой забвения и прощенья.Она тревожила, волновала,Несла и муку, и очищенье.И Вечность полнилась чашей с пуншем.И этот миг был и свят, и знаков.И штурмбанфюрер молчал и слушал.А инквизитор стоял и плакал.И это было Святым Граалем.И было сердцем, копьем пронзенным,За всех, кто жили и умирали,За всех замученных и казненных.И эта музыка, как прозренье,Как Млечный Путь, как Судьбы Дорога.Как искупленье за преступленьяИ оправдание пред Богом.