Василий АВЧЕНКО: Для меня Слово – по‑прежнему с большой буквы

Василий Авченко – известный прозаик и литературовед, красной нитью в творчестве которого проходит тема Дальнего Востока. Эта особая территория (или, правильнее будет сказать, Территория) будоражит и вдохновляет уже не одно поколение писателей. Василий Авченко – достойный продолжатель дальневосточной «династии» литераторов. И конечно же, когда Василию Авченко доверили составлять текст для Тотального диктанта-2023, он и здесь остался верен себе: темой очерка стало творчество Владимира Арсеньева. Мы поговорили с писателем о журналистике и кухне нон-фикшена, о литературных генералах и первопроходцах, о Владивостоке-2000 и Владивостоке-3000, а также о том, как он относится к конкурентам по литературному цеху.

– Василий, осенью этого года стало известно, что вас выбрали автором Тотального диктанта 2023 года. Текст писали специально для него или взяли что-то из своего багажа, иначе говоря, из того, что положено в стол?

– По правилам текст должен быть оригинальным. Поэтому написал специально. Решил рассказать о Владимире Арсеньеве – путешественнике, ученом, писателе, исследователе Дальнего Востока. Ему как раз исполнилось 150 лет, но дело даже не в юбилеях. Эта фигура достойна того, чтобы о ней говорили. Арсеньева надо читать, издавать, осмысливать. Огромная личность, вовсе не локальная и ничуть не устаревшая.

– Организаторы выставляли какие-то требования к тексту? Или все отдают на усмотрение автора?

– На усмотрение автора. Но потом с текстом работает целый филологический совет. В определенном смысле усложняя его. Это же диктант, то есть проверка грамотности. Значит, в тексте должны быть «мины», ловушки…

– Как вы считаете, Россия сегодня – литературоцентричная страна? Или, как некоторые утверждают, она уже утратила это свойство с началом лихих 90-х?

– Даже и не знаю. Хотелось бы литературоцентричности, логоцентричности. Но есть ощущение, что словесность ушла на периферию, литература из миссии превратилась во что-то вроде хобби… Для меня лично Слово – по-прежнему с большой буквы, я остаюсь литературоцентричным и делаю что могу. Но я понимаю, что сегодня у людей есть масса других вариантов проведения времени. И скромные тиражи книг даже самых выдающихся авторов говорят сами за себя.

– У вас большой опыт работы в журналистике. С какими чувствами вы вспоминаете то время, когда работали в газетах? С теплом или, быть может, наоборот, не любите такие флешбеки?

– В журналистике я с 1997 года и по сей день. Правда, сейчас не трудо­устроен официально, не езжу каждый день на службу, как было когда-то. Конечно, вспоминаю и с теплом, и с ностальгией. Другое дело, что я серьезно разочаровался в нашей провинциальной журналистике. Для меня важно, чтобы это было интересно, действенно и денежно – все сразу. Если чего-то нет, мне неохота этим заниматься. И вот вдруг я пришел к тому, что заниматься журналистикой, по крайней мере у нас во Владивостоке, стало неинтересно, это перестало приносить деньги, а уж влияние на социальные процессы вообще сошло на нет. Тогда-то я и бросил все. Не стало денег, пришлось продать машину. Но это спасение лишь на какое-то время. А деньги нужны всегда, у меня двое детей, надо на что-то жить. Поэтому пишу там и тут, какие-то копейки зарабатываю, как-то держусь на плаву, сам порой удивляюсь как. И конечно, никуда я от журналистики не денусь, как и она от меня, что бы я о ней ни говорил. Я принадлежу ей, хорошо это или плохо. Я с восхищением отношусь к великим журналистам – и нашим, и зарубежным. Считаю, что в лучших своих образцах журналистика превращается в настоящую большую литературу.

– В филологических, литературных и окололитературных кругах вы получили большую известность благодаря вашей книге об Александре Фадееве. Расскажите, почему из всех литературных генералов советской литературы вы выбрали именно его для своего исследования?

– Когда я более или менее случайно взялся перечитывать «Разгром», в который не заглядывал со школы, меня поразили два обстоятельства: насколько это хорошая, живая, горячая литература и насколько Фадеев – дальневосточный, пропитанный звуками и запахами приморских сопок и распадков. Возникло ощущение, что кто-то прятал от меня близкого человека, родственника, и вот он нашелся. Я стал заново открывать для себя полузабытого советского классика и убедился в том, что мы напрасно поспешили списать его в архив.

Потом я прошел путем отряда Левинсона из «Разгрома» – из нынешнего Кировского района в нынешний Дальнереченский. Нашел могилы партизан, вошедших под реальными фамилиями в «Разгром». В Ариадном похоронен партизан Дубов, в Боголюбовке – Ещенко и Морозов по прозвищу Морозко… Прочел всего Фадеева и был потрясен его поздними письмами к первой, еще владивостокской любви Асе (Александре Филипповне) Колесниковой, к тому времени работавшей учителем в Спасске-Дальнем. Начал писать очерк, и тот вырос в книгу. Мне казалось несправедливым, что Фадеева как-то забыли, списали, отодвинули… Яркая, сильная, сложная личность. Готовый герой остросюжетного романа с трагической развязкой: подполье и партизанщина, ранения, литература, взлет к вершинам, точка пули в конце… Нечастый случай, когда жизнь писателя ничуть не менее интересна, чем его тексты.

– Работая над этой книгой, вы, наверное, перелопатили огромное количество архивных документов. Я знаю, что сегодня в России это не так просто. Многие исследователи сталкиваются с очень серьезными проблемами, препонами при получении тех или иных документов, которые не являются секретными, но почему-то закрываются распоряжениями архивного начальства. Историк Вячеслав Огрызко даже написал об этом целую книгу «Архивный беспредел». Вы сталкивались с нарушениями ваших прав на информацию в тех или иных архивах?

– С нарушениями не сталкивался, но вообще архивариусы – люди очень, скажем так, специальные. В случае с Фадеевым все проще: жизнь его изучена порой не по дням, а даже по часам, все-таки он был признанным советским классиком. А вот как быть биографу, допустим, Леонида Добычина, я даже не знаю. Где искать документы, как?

– Кстати говоря, Вячеслав Огрызко тоже изучал наследие Александра Фадеева, а также он считается крупным исследователем Олега Куваева, творчеством которого вы тоже очень интересуетесь. Как вы относитесь к конкурентам по историко-литературному цеху?

– Отношусь прекрасно. Собственно, не как к конкурентам, а как к коллегам, соратникам. Кстати, мы с Алексеем Коровашко сейчас готовим второе издание нашей книги об Олеге Куваеве. Труды Огрызко о нем, вышедшие недавно, я внимательно изучил, они нам пригодятся, много новой фактуры. Ну а с оценками можно соглашаться или не соглашаться – это дело такое. Считаю, что биографии любой достойной личности могут писаться и выходить хоть каждый год. Чем больше – тем лучше.

– Известно, что вы знакомы с фронтменом группы «Мумий Тролль» Ильей Лагутенко и в свое время даже поддерживали выдвижение его кандидатуры на звание почетного гражданина Владивостока. Расскажите, как судьба свела вас с музыкантом и на какой почве вы нашли с ним общий язык. Понятно, что на дальневосточной, но наверняка не только это стало причиной дружбы?

– В свое время Илья предложил мне стать соавтором, он решил написать книгу, своего рода киноповесть, придумал основную линию, героев, повороты… Я тогда как раз написал книгу «Правый руль», он ее прочел и решил, что сотрудничество может получиться. Так все и началось. Я летал с группой «Мумий Тролль» по Сахалинам, Магаданам и Камчаткам, после концертов мы обсуждали будущую книгу, так она и написалась – «Владивосток-3000». К сожалению, экранизации пока не случилось, а книга писалась в расчете именно на кино. Но поглядим, еще не вечер. Думаю, эта вещь жива и еще чем-нибудь нас удивит.

– В студенческие годы мы с одногруппниками часто орали (именно орали, а не пели) песню «Владивосток-2000». Никто из нас не задумывался особо о каких-то смыслах в этом тексте, но сейчас мне стало интересно: а почему, собственно, «Владивосток-2000»? Может быть, вы знаете ответ на этот вопрос. Почему именно 2000?

– Это песня о Владивостоке девяностых годов. Когда она зазвучала, я как раз оканчивал школу. В ней то, чем город тогда жил. Моряки, бандиты, взорванные «крузаки», страсти, беды… И ржавеющие рельсы Транссиба, вылезающие из разорванных карманов страны. Песня звучала мрачноватым пророчеством: до 2000 года тогда еще оставалось несколько лет, и никто не знал, что впереди, ощущалось только, что «почище». Вот это ощущение Илья и извлек из эфира, сформулировал, облек в аккорды и слова. Я вообще считаю Лагутенко шаманом, в его текстах полно удивительных предсказаний, которые становятся очевидными только постфактум.

– В соавторстве с Ильей Лагутенко вы написали книгу «Владивосток-3000». Расскажите об этом опыте. Каково это – писателю создавать книгу в соавторстве с музыкантом? Были ли какие-то проблемы, может быть, непонимание и т. д.?

– Да никаких проблем. Когда ты на одной волне, когда нет задачи кому-то что-то доказывать, а есть желание сделать нечто совместно, все происходит легко, в охотку. Так мы и работали. Сначала очно, потом по электронной почте. Думаю, это даже лучше – «удаленка». Спокойнее, продуктивнее.

– Кстати, о соавторстве. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что вам близок такой способ творческой работы. Почему?

– На самом деле не близок, всегда проще и приятнее работать одному. Но так уж вышло, что в соавторстве написал три книги: «Владивосток-3000» с Ильей Лагутенко, «Штормовое предупреждение» с Андреем Рубановым и «Олег Куваев: повесть о нерегламентированном человеке» с Алексеем Коровашко. Каждый раз это был новый, уникальный опыт. Форма работы тоже всякий раз своя, неповторяющаяся. Никаких конфликтов не было, думаю, соавторство шло только на пользу. И все-таки самое большое удовольствие – когда пишешь один. Но зарекаться не стану, думаю, впереди будет в том числе и соавторство.

– Одна из ваших книг, изданных относительно недавно, – «Очарованные странники. Литературные первопроходцы Дальнего Востока». Расскажите, пожалуйста, о том, как вы отбирали кандидатуры для этой книги? По каким принципам того или иного автора вы удостаивали звания литературного первопроходца Дальнего Востока, а другого – нет?

– Принцип очень простой: самые крупные, интересные фигуры, описывавшие Дальний Восток в пространстве отечественной словесности. Гончаров – первый из классиков, кто добрался до восточных рубежей империи. Чехов, отправившийся на каторжный Сахалин. Арсеньев, благодаря которому страна узнала об Уссурийском крае. Несмелов – малоизвестная, но интереснейшая фигура, великолепный поэт и прозаик. Пришвин, приморское лето которого 1931 года было насыщено озарениями и прозрениями. Олег Куваев, давший нам Территорию мысли и духа… И одно неотечественное исключение – Джек Лондон, который пробрался к другим героям самовольно, растолкал всех плечами, навязал себя, проник в книгу. Понятно, что есть десятки других имен, обо всех сразу не расскажешь. Но очень о многих я говорю во вступительной статье. От всем известных, как первый дальневосточный писатель протопоп Аввакум или наше все Пушкин, перед гибелью изучавший «Описание земли Камчатки» Крашенинникова, до полузабытых, но очень интересных и достойных нашего внимания.

– И последний вопрос – традиционный, если не сказать банальный. Тем не менее вы как журналист журналиста должны меня понять, поэтому спрошу: что в чернильнице?

– Много чего… Другое дело, что получится, а что – нет. Пишу о советских летчиках на Корейской войне. Еще хочу написать владивостокскую книгу – лирическую биографию города. Ну и так далее. Землепроходцы ХVII века не дают покоя. Русские космисты. Тот же Арсеньев, о котором давно просится книга. Замыслов много, жизненного времени куда меньше, но что успею, то успею.