Первые сто строк. Петр ПОЛОЖЕВЕЦ, Главный редактор «УГ»

Война для моей бабушки началась на рассвете двадцать второго июня сорок первого года. Деревня, где она жила, была всего в двенадцати километрах от польской границы. Вначале бабушке показалось, что разверзлись небеса, грянул страшный суд – грохотало так, что стекла вылетали из окон.

Она выскочила из дома и увидела клубящиеся столбы черного дыма на западе и несущиеся почти над самой землей самолеты. Подняв троих детей, отцу моему тогда было девять лет, кинулась в огород. Спрятались в пшенице. Там и пролежали до полудня. Пока по улице не поползли танки. Таких здесь сроду не видели. Зазвенели автоматные очереди и резкие отрывистые команды на неслыханном языке. Всех сгоняли на площадь перед церковью. Она сказала детям не двигаться с места и отправилась вместе со всеми к церкви. Там коммунистам приказали выйти из толпы. Вышло человек десять – председатель колхоза, председатель сельсовета, директор школы, – их тут же расстреляли. А потом разрешили оставшимся в живых разойтись, но утром надо было явиться в управу, чтобы зарегистрироваться. Люди не шли, бежали по домам. Бабушка первым делом кинулась на огород посмотреть, что с детьми. Она успела сделать три шага по уже колосившейся пшенице и упала от страшного удара в спину. Пуля пробила легкое и прошла навылет. С разгону уткнулась лицом в землю и потеряла сознание. Дети перетащили ее в дом, позвали соседей, те кое-как перебинтовали рану, а война покатилась дальше на восток. Еще сгорит за три года не один дом в деревне. Еще староста выдаст немцам нескольких бывших активистов – их тоже расстреляют. Еще отправят двадцать молодых ребят и девчонок на работу в Германию, после победы вернутся только двое из них. Еще фашисты сожгут дотла Кортелисы – небольшую деревеньку, затерявшуюся среди полесских болот и лесов, расположенную в пятидесяти километрах от бабушкиного дома. В том адском пламени заживо сгорят больше сотни взрослых и детей. Еще сгонят в гетто в Любомле, городке в трех километрах от нашей деревни, всех евреев, а потом отправят их в концлагеря. Еще оккупанты вычистят почти у всех закрома, не оставив ни пуда зерна, ни куска сала, и придется есть мерзлую картошку и варить лебеду. Пройдет шесть месяцев, пока бабушка не начнет вставать…

Она не любила рассказывать нам с братом, когда мы были школьниками, как выжила в ту войну. Не рассказывала и о том, как деда – зажиточного хозяина – после прихода Советов в тридцать девятом году на Западную Украину отправили на исправление на строительство донбасских шахт и как он там то ли умер, то ли погиб. Не рассказывала и о том, как служивший в армии ее брат Иван в войну попал в окружение и чудом выбрался из котла. Не рассказывала, как сестру угнали в Германию и как там ей повезло – не в лагерь попала, а работала на ферме и ухаживала за двумя немецкими детьми. Но она рассказывала нам, как война катилась в другую сторону, на запад, и как в их доме оставили умирать молоденького лейтенанта, раненного осколком снаряда, когда наши пытались выбить немецкий гарнизон из Любомля. Он не приходил в сознание, бредил, помочь ему было нечем, только смачивали лоб холодной водой. Однажды утром он открыл глаза, посмотрел вокруг, словно узнавая, где это он, и попросил кружку холодного молока. Где его взять? В деревне за годы войны не осталось ни одной лошади, ни одной коровы, ни одной козы. Только на дальнем хуторе, в пяти километрах от деревни, у лесника чудом выжили две коровы. Взяв кружку, бабушка пошла. Она пообещала, что отработает за это молоко или на поле, или в лесу на заготовке дров. Когда вернулась, лейтенант все еще был при памяти. Она поднесла кружку к губам, он отпил глоток и сказал: «Совсем не такое, как у нашей Зорьки было». Его похоронили на сельском кладбище, среди своих. В семидесятые годы крест заменили металлическим обелиском со звездочкой. Когда я учился в школе, наш клуб юных следопытов по сохранившейся личной книжке нашел в Тамбовской области родственников лейтенанта Сергеечева. Мы не только оформили стенд о нем, но и собрали документы о всех не вернувшихся с войны односельчанах, обо всех расстрелянных в первые дни войны…

…Убирая после зимы могилы своих родственников, бабушка всегда наводила порядок и на могиле лейтенанта Сергеечева. Но бабушки давно уже нет в живых. И клуба юных следопытов тоже нет. Теперь в тех местах больше заботятся о «борцах» за национальную независимость, чем о советских «оккупантах», спасших мир от фашизма. Могила же паренька из Тамбова потихоньку зарастает диким шиповником.