На чтение: ≈ 19 мин.Ореликами с первой встречи легендарный конструктор С.П. Королев звал будущих первопроходцев космоса. О тех далеких днях мы попросили рассказать летчика-космонавта номер четыре, дважды Героя Советского Союза генерал-майора в отставке Павла Поповича. 40 лет назад, в августе 1962-го он вместе с Андрияном Николаевым совершил первый в мировой истории групповой космический полет, трое суток находился вне Земли. В июле
1974-го с Юрием Артюхиным вторично побывал в космосе на корабле “Союз-14” и в течение почти 16 суток на станции “Салют-3”. Сегодня он президент Ассоциации музеев космонавтики.
– Мировая космонавтика началась 4 октября 1957-го. Колоссальную сенсацию в мире произвел первый искусственный спутник Земли. Он положил начало космической эры, – вступает в разговор Павел Романович. – И это через 12 лет после разрушительной войны – Великой Отечественной. Мы обошли тогда все развитые страны. Здорово! “Спутник-1” стал визитной карточкой нашей державы. После него взяла разбег пилотируемая космонавтика.
– С чего она началась?
– Для нас, космонавтов, наверное, с медицинского отбора в 1959-м. Сколько летчиков-истребителей обследовали! Около двух с половиной тысяч – со всех концов Советского Союза. Из них отобрали 20 человек – они и составили первый отряд космонавтов. Собрались мы в Москве в марте 1960-го.
До сих пор в деталях помнится первая встреча с главным конструктором Сергеем Павловичем Королевым. Сидим, ждем, думаем: вот сейчас войдет гигант. И вдруг заходит мужчина среднего роста, такой лобастый, головастый, глаза прищурены. И с лету: “Здравствуйте, орелики!”. Если мы орелики, то он он-то орел, решаем мы.
Сказал примерно следующее: “Вы думаете, что полетите в космос года через два-три. Это не так. Кто-то из вас полетит через год. А чтобы у вас была уверенность в этом, приглашаю к себе в КБ”. И нам вскоре показывают космический корабль “Восток-1”, который был практически создан.
– И всей двадцаткой на тренажеры?
– Нет, не под силу оказалось. Приняли решение, на мой взгляд, верное: отобрать шестерку (шутя, мы ее называли “великолепная шестерка”) и начали активно готовить вначале ее. Это Юрий Гагарин, Герман Титов, Андриян Николаев, ваш покорный слуга, Валерий Быковский и Анатолий Карташов, позже списанный по состоянию здоровья. Вместо него в шестерку включили Григория Нелюбова. Тренажеров тогда никаких не было. Довольствовались макетом корабля “Восток”. Он находился в ЛИИ (институте. – Прим. А.Д.), в Жуковском. Мы туда ездили и тренировались. Потом командировка под Саратов – на парашютные прыжки.
Через несколько месяцев вся шестерка была подготовлена к полетам, причем отлично подготовлена, но лететь должен был один. Не буду посвящать во всю кухню, которая определила, почему полетел первым Юрий Гагарин, а не Попович, например. Приведу только наиболее интересные штрихи… Я был старшим первой группы космонавтов и секретарем партийной организации. Всю власть держал в руках (улыбается. – А.Д.). Вот мне задают вопрос: “Кто должен лететь первым?”. Я не задумываясь: “Гагарин”. И все мои товарищи по первому отряду сказали, что первым в космос должен лететь Гагарин.
Почему Юра? Нам импонировало то, что он был человеком веселым, находчивым. Про таких говорят: за словом в карман не полезет. На любую шутку отвечал шуткой. Выделялся и прекрасной, на мой взгляд, чертой – любознательностью. Настойчиво копался в литературе, если что-то не знал, обязательно спрашивал у инженеров, преподавателей.
На Юре остановили свой взгляд и Сергей Павлович Королев, и главнокомандующий Военно-Воздушными Силами главный маршал авиации Константин Андреевич Вершинин. Потом кандидатура Гагарина была поддержана и руководством страны.
– А не было обидно? Разве не хотелось первым стартовать?
– Никакой обиды и зависти! Мы знали, что все будем первооткрывателями. И Герман Титов, и я с Николаевым. Помню, нам Сергей Павлович сказал: “Вы, Андрюша и Паша, полетите вдвоем и будете олицетворять дружбу народов Советского Союза – Чувашии и Украины. Вы осуществите первый в мире групповой полет”. Мы были довольны.
Когда пускали Юру, все ребята разъехались по наземным измерительным пунктам. А на Байконур, на сам пуск, выехала шестерка космонавтов. Я спал с Юрой в одной комнате (кроме предстартовой ночи, тогда он и его дублер Герман Титов находились в отдельном домике). Мы тогда сошлись еще ближе. Я был на четыре года старше его, но роднило нас многое. Прежде всего – схожие судьбы. Оба в годы войны были в оккупации. Он окончил ремесленное училище в Люберцах, под Москвой, я – в Белой Церкви, под Киевом, он – Саратовский техникум трудовых резервов, а я такой же – в Магнитогорске. Юра летал в саратовском аэроклубе, я – в магнитогорском.
Горжусь тем, что был на связи с Гагариным, когда он утром 12 апреля 1961-го занял кресло пилота в корабле “Восток-1”. Об этом от имени Госкомиссии меня попросил Сергей Павлович, мол, ты, как старший группы, будешь вести с ним связь… Когда Юру посадили в капсулу “Востока”, закрыли люк, заметили – нет герметичности. Отдраили, закрыли вновь, проверили – норма. Сергей Павлович нервничал, как и другие. Однако минут за пять до старта все успокоились. Главное же, успокоился Юра, он попросил, чтобы дали музыку. А потом мы услышали знаменитое гагаринское: “Поехали!”.
Он вел официальный доклад: “Все идет нормально, все идет нормально…” И вдруг доносится: “Какая она прекрасная!” На высоте 120-130 километров с ракеты слетел головной обтекатель, закрывающий корабль от повреждений во время старта, Юра в иллюминатор увидел Землю, и, конечно же, не удержался.
Пробежали теперь уже исторические 108 минут. Мир еще не знал о прорыве человека в космос, а мы обнимались, некоторые плакали.
После 12 апреля наша космонавтика пошла вперед гигантскими шагами. Сразу после одновиткового полета Гагарина Герман Титов полетел на целые сутки. Королев решился. Такие люди рождаются раз в столетие. Про него разное говорят. Мол, жестоким был. Нет, Сергей Павлович никогда не был жестоким. Жестким – да. И то в определенные периоды.
Мы, космонавты, его больше запомнили человечным. К нам он обращался как к сыновьям. В дни официальных приемов в Кремле в майские, ноябрьские праздники приезжали в Москву и ехали сначала к нему – в знаменитый “домик Сергея Павловича” возле ВДНХ. Его жена, Нина Ивановна, кричит: “Сережа! Орелики прибыли!”. “Пусть поднимаются ко мне”. Поднимались, вели беседы, начиналось обкатывание идей, которые Королев уже имел. Говорил, что ему хочется самому слетать. Мы его понимали. Сергей Павлович в молодости летал на планерах собственной конструкции. Потом следовало: “Орелики, вниз! За стол!”
А разве не о человечности говорит такой пример? Завтра старт, космонавты спят. Королев зайдет в домик за ночь раза три, обязательно спросит: “Ну, как ребята?”. Успокаивался, когда медики, взглянув на датчики, отвечали: “Спят”.
– Как спустя 40 лет помнится ваш первый в мировой истории групповой космический полет?
– Полет Гагарина не дал ответа на важный вопрос: что такое невесомость? Животные, которых запускали в космос, через 5-6 часов полета вели себя неадекватно, становились пассивными, переставали есть и т.д. Вывод: через 5-6 часов полета наступает какой-то критический момент. Когда решали вопрос с полетом Германа Титова, космонавты просили, и сам Герман просил Королева отправить его на сутки. А главный: “Нет. Давайте на четыре виточка и сажаем”. “Сергей Павлович, ну так же мы будем двигаться черепашьими шагами. Давайте сразу на сутки!”, – упрашивали мы. Королев принял такое решение: “Пусть летит на сутки, но если самочувствие ухудшается, то сажаем”.
И вот Герман в космосе. Проходит 5 часов полета, и он немножко скис. То весело отвечал, бодренько, а то начал однозначно как-то. Спросили: “Как, Герман, самочувствие?”. Он: “Неважное”. Мы ему: “Ты по-русски можешь сказать?” Он: “Хреново”. Тогда медики приняли вернейшее решение. Ему дали команду: закрыть глаза, не двигаться, спокойно полежать. Когда он закрыл глаза – выключил зрительный анализатор из раздражающей обстановки. К тому же не двигался, значит, вестибулярный аппарат находился в определенном положении и не давал ему ложных сигналов. Пролетел так виток, приободрился. Мы слышим: “Иду на сутки”. Когда Герман сел, мы: “Давай, выкладывай!”. Сделали вывод: обратить внимание на тренировку вестибулярного аппарата.
Что началось! Медики на вооружение взяли даже опыт цирковых акробатов. Примерно через 5-8 месяцев мы заявили медикам, что готовы к групповому полету. Когда Андриян собрался на старт, Сергея Павлович ему говорит: “Ты, Андрюша, учти, если будешь чувствовать себя плохо, Паша не полетит”. Я должен был стартовать через сутки. Зажал Андрияна в угол: “Сообщай, что чувствуешь себя хорошо”. Он засмеялся: “Паша, дам тебе шанс, обязательно дам!”. Проблемные витки он прошел с хорошим самочувствием. Ровно через сутки вышел я на орбиту. Пристроился к нему на расстояние до четырех километров, вижу, как он летит.
– Что чувствовали, выходя на орбиту?
– Когда последняя ступень заканчивает работу, чувствуешь сильный толчок в спину, и ты в невесомости. Обычный в таких случаях доклад: “Заря!” Я – “Беркут!” Последняя ступень двигателя отработала…” И далее – “все раскрылось, все включилось, все работает”. Я доложил другими словами. Поэтическими. На Чкаловском служил подполковник Соколов-Тобольский, который написал марш космонавтов, и я воспользовался им. Сообщаю на Землю: “Заря! Я – “Беркут!”. Умолк могучий гул ракетных камер, и отошла последняя ступень. Я в невесомости, и мир как будто замер, смешались в черном небе ночь и день”. Мне кричат: “Чего? Чего?”
Николаева увидел сразу. Он мне так официально: “Беркут!” Я – “Сокол!” Вы меня слышите?”. Я кричу: “Андрюша! Я не только слышу тебя, но и вижу!” А он мне: “У меня позывной – “Сокол”. Что Земля скажет? Ругать будут”. Я в ответ: “Сначала, пусть поднимутся сюда!”
– А тренировка вестибулярного аппарата пригодилась?
– Не то слово! Андриян Николаев впервые в истории мировой космонавтики отвязался в корабле, в свободном положении в кабине пробыл примерно час, потом сел в кресло и привязался.
Через сутки моя очередь свободного плавания. Мы в то время ушли с территории Советского Союза. Передаю Николаеву: “Андрюша! Приступаю к выполнению эксперимента”. Он: “Отвязывайся. Все нормально будет”. Отвязался, а с кресла выйти не могу, что-то там зажало. Говорю ему: “Не всплываю”. Андриян: “Ты оттолкнись”. Оттолкнулся и как врезался в потолок головой. Хорошо, что в гермошлеме был. Понятно, чертыхнулся. Николаев все слышал и так с юмором подкалывает меня: “Ну вот, наконец-то, в 1962-м в космосе прозвучала настоящая русская речь”.
Когда нас не слышали с территории СССР, мы позволяли себе повольничать в эфире. Даже песни пели. Николаев предложил: “Первую песню поем про Волгу”. Я согласился. И раздалось на орбите: “Издалека долго течет река Волга…”. А вторую песню спел украинскую: “Дивлюсь я на небо та й думку гадаю”.
Когда приземлялись, катапультировались на высоте 8 тысяч метров. Корабль на своем парашюте приземлялся, мы – на своем. Осмотрел парашют – все нормально. Открыл дыхательный клапан. Настроение отличное, Караганду вижу. Ветер дует в спину. И вдруг на высоте тысячи две – две с половиной меня начало медленно разворачивать. Как ни пытался помешать этому, меня развернуло ровно на 180 градусов перед приземлением, ветер дул в лицо, примерно 12 метров в секунду. А подо мной контейнер с аварийным запасом, 40 килограммов. На высоте полторы тысячи метров он отделяется по программе, повисает на 15-метровом фале, мы начинаем раскачиваться в разные стороны. И это при сильном ветре и спуске до 10 метров в секунду. Иду практически спиной вниз. Картина пренеприятная. Напрягся, думаю, ударюсь сейчас. Но не успело меня положить на “горизонт”. Врезался ногами в грунт, потом стал на голову в скафандре и после этого упал.
Подвигал руками, ногами – все на месте, переломов нет. Начал снимать скафандр…
– Как чувствовали себя после трех суток на орбите?
– Нормально. Трое суток – ерунда. Вот второй полет в
1974-м… 19 суток, из них только 16 на станции с Юрием Артюхиным проработали. Когда меня на Землю опустили и ребята держали меня под руки, попросил: “Отпустите”. Они отпустили, я пошел вниз, хорошо, успели поймать.
– А как складывалась ваша жизнь позже?
– Был начальником отдела, затем – заместителем начальника управления, начальником первого управления Центра подготовки космонавтов. Потом стал заместителем начальника Центра по испытательной и научной работе. С той должности ушел, как было принято говорить, в промышленность, в звании генерал-майора авиации. По просьбе Михаила Горбачева меня направили в Госагропром – руководить Институтом мониторинга земель и экосистем, директором которого был несколько лет. Сегодня – президент Ассоциации музеев космонавтики.
Коль через ваше издание общаюсь с молодежью, хочу сказать: армейская подготовка, военное образование позволяют с успехом работать в любой отрасли народного хозяйства и добиваться успеха. Военный человек со всем новым, передовым в науке, в большинстве случаев сталкивается раньше других. Как бы ни менялись времена, а оборонная сфера всегда будет в государстве приоритетной.
– В космос не тянет?
– Во сне еще летаю. Ведь я не только космонавт, но и летчик, Миг-17, Миг-19С – мои родные истребители. Предложили бы сегодня в космос – махнул бы не задумываясь. “Встал бы на режим”, и через годик с удовольствием слетал.
– 41 год прошел после полета Гагарина. Оправдались ли ожидания ваши, в частности, связанные с пилотируемой космонавтикой?
– Мировая космонавтика добилась колоссального успеха. Это и лунные экспедиции с посадкой людей. И многоразовые системы. И орбитальные станции. “Мир” проработал 15 лет. Сегодня на орбите – Международная космическая станция. Не может российская конструкторская мысль прерваться на “Мире”. Верю, вскоре последуют интересные проекты, которые со временем обязательно обретут жизнь.
Выбор читателей
Комментарии