На чтение: ≈ 8 мин.В детстве я считала, что два самых тяжелых испытания в жизни женщины – это колоть уши и рожать. После шестого класса мы поехали с родителями в судакский санаторий, и там благодаря маме и кривой иголке я прошла первое испытание. После экзекуции я сказала: «Теперь остались роды».
Ее принесли часов в восемь вечера, хотя сестра мне несколько раз предлагала, я отказывалась. Боялась, что сделаю что-то не то с ребенком. Дочка лежала в пеленках, привязанная к матрасику, фиксирующему голову, сладко пахла детством и мылом и своими светло-голубыми бусинками смотрела на меня. Я почему-то сразу же забыла про все девять месяцев беременности и роды. Все было похоже на чудо! !Ника проснется, протянет ко мне свои ручки, настойчиво просунув одну под мою голову (и зависает моя голова, боюсь, что больно ей сделаю), и скажет: «Ты моя махонькая, ты моя девочка, ты моя красавица! !»
Откуда она взялась?
С тех пор прошло двадцать семь лет. Медицина стала платной. Стоматологи и акушеры, главные злодеи человечества, теперь добрые, как айболиты. В Центральной клинической больнице роды стоят несколько тысяч долларов. Мои в одном из обычных московских роддомов мужу обошлись в тысячу.
Я ждала дня появления на свет Никушки с нетерпением и страхом. А вдруг кликушей стану? Когда я четырнадцатого августа пришла в роддом на диагностику, то воображала мученические крики рожениц, так волновалась. Через три дня, семнадцатого августа, в пятидесятилетие моего отца и в тридцатилетие их с мамой совместной жизни, я услышала крик Никушки.
Ее принесли часов в восемь вечера, хотя сестра мне несколько раз предлагала, я отказывалась. Боялась, что сделаю что-то не то с ребенком. Дочка лежала в пеленках, привязанная к матрасику, фиксирующему голову, сладко пахла детством и мылом и своими светло-голубыми бусинками смотрела на меня. Я почему-то сразу же забыла про все девять месяцев беременности и роды. Все было похоже на чудо! Откуда она взялась?!
«Четырехглазая»
…Даже стыдно, что долго ничего не записывала в дневник. Наверное, это объясняется ужасным случаем с Никиным пальцем…
Когда Нике исполнился год, мы полетели в Варну. На обратном пути Никочка капризничала, и я пошла прогуляться с ней по коридору. Я не хочу описывать здесь всего ужаса произошедшего и чувства своей вины, которое до сих пор лежит у меня на горле сиамской кошкой и душит. Ника сунула палец в туалетную дверь-гармошку, а женщина стала ее закрывать… Муж выбил дверь. Первая фаланга большого пальца правой руки висела, оголяя кость. Стюардессы хладнокровно вызвали врачей из числа пассажиров, те подскочили, промыли рану и наложили повязку. Честное слово, я хотела умереть! Потом я много разговаривала об этом случае с другими мамами, и ни одна меня не осудила. А кто-то сказал, что такое случается только тогда, когда мы злимся на детей и теряем над собой контроль.
Так вместо дома мы попали в травматологию на Шмидтовский бульвар. Нас около часа везла скорая, где Ника, сваленная в сон дозой жидкого анальгина, который мне удалось влить, сидела на руках у мужа, а я не переставала плакать.
Нам много пришлось пережить. Я говорю много, и мне кажется, что эти три дня растянулись стократно. Нику унесли, завернутую в одеяло, а вернули мне спящую под наркозом, с повязкой на пальце, на который, как я узнала потом, было наложено три шва.
Я немного пришла в себя, когда оказалась дома. Я не знаю, станет ли мне со временем легче. Наверное, станет, но эта мука не исчезнет.
«Касенькое и синее»
Я не знаю снотворного лучше, чем спящий ребенок. Поначалу сопротивлялась Никиному желанию спать с нами, но уж так получалось. Только привыкнет она к своей кровати, так тут же затевается какая-нибудь поездка. Конечно, на новом месте Ника спать одна не пожелает. И ломаем свои установки: «Ну ладно, пусть в поездке с нами поспит!»
Но и дома наше трио продолжает существовать, не разлучаясь и на ночь. Теперь ребенок может спать один, и даже до утра. А мне так жалко отпускать ее от себя! И все чаще к ее трем годам моя материнская любовь становится не каторжным трудом, а только любовью. А ведь раньше как было. То качали на руках до потери собственного пульса, то животик горячей пеленкой грели, то соску искали… А если не подашь изремканные, застиранные до проплешин «касенькое и синее» одеялки, те самые, байковые, под которыми еще месячная спала, то жди слез. Как-то решила я постирать заветные одеяла, мужу наказала: «Эти уже никудышные, купи нам такого же цвета!» Муж привозит новенькие, пушистые, но только оранжевое и желтое. Ника обиженно их отшвырнула. Принесла я тогда из ванной мокрые «касенькое и синее». Она полежала немного, подумала и согласилась спать под нашим большим одеялом.
Иди на ручки
Как бы тяжело на сердце ни было, придешь к спящей Никочке, поначалу подумаешь о своем, но через минуту подчиняешься ее теплому и ровному дыханию, кажется, все еще молочному запаху вспотевших волос. Давно стала с удивлением замечать в себе странное для матери чувство. Как будто спящий ребенок становится гораздо сильнее меня. Будто не я, а он охраняет меня.
Ника проснется, протянет ко мне свои ручки, настойчиво просунув одну под мою голову (и зависает моя голова, боюсь, что больно ей сделаю), и скажет: «Ты моя махонькая, ты моя девочка, ты моя красавица! Иди на ручки!»
Трогательнее минуты в наших отношениях не бывает. Она заботливо достает из глаза воображаемую ресницу, гладит по щеке.
…Моя мама подкинула нам мешок моих старых платьев. Надену на дочку что-нибудь из них, например белое в синих розах, хранящее запах не только мой, но и всех шифоньеров нашей жизни, и вижу себя в ней. Хоть говорят про нее – «портретик папин», мне кажется, что в ее белесых сросшихся бровях, в глазах орехового цвета проявляются мои фотографии из детского альбома.
Валерия ОЛЮНИНА, пос. Новогришино, Московская область
Выбор читателей
Комментарии