Борис Жутовский: Мне интересен ландшафт лица

Более сорока лет Борис Жутовский рисует портреты знаменитых современников. Рисует с натуры, карандашом. За сеанс продолжительностью полтора-два часа. Говорит: дальше без натуры, дальше – «искусство». Этих портретов уже более трехсот. Треть из них вошла в книгу-альбом «Последние люди империи». Название автору подарил Фазиль Искандер, попавший здесь под одну обложку с Владимиром Корниловым, Эрнстом Неизвестным, Булатом Окуджавой, Никитой Хрущевым, Андреем Сахаровым, Борисом Слуцким, Виктором Шкловским, Микаэлом Таривердиевым, Петром Капицей, Альфредом Шнитке… И – с генералом Судоплатовым, за плечами которого покушение на Троцкого, теракты контрразведки, польские офицеры в Катыни, лаборатории смерти по всей стране. «Здесь все – таланты, жертвы, слуги, убийцы. Но только те, которых знал и которых «трогал». Все с натуры. Не для того, чтобы убедить «товарищей по труду» в реализме, а чтобы самому, кожей пальцев, услышать восторг и злость». Для тех, кто не знает, Жутовский – тот самый «абстракцист», на которого кричал Хрущев на легендарной манежной выставке «30 лет МОСХа» в 1962 году: «Кого изобразил художник? Урода! Как же так, человек закончил советскую среднюю школу, институт, на него затрачены народные деньги, он ест народный хлеб. А чем он отплачивает народу, рабочим и крестьянам за те средства, которые они затратили на его образование, – вот таким автопортретом, этой мерзостью и жутью? Противно смотреть на такую грязную мазню…» «Последние люди империи» – это, в сущности, собирательный автопортрет Жутовского. В том, КАКИМИ художник увидел своих персонажей, запечатлелся и он сам.

– Чаще всего вам позировали ваши друзья или просто известные люди, которых вы знали лично. А вы можете сделать на заказ портрет незнакомого вам человека?- Могу. Собственно, этим я сейчас и зарабатываю. Я объявил, что пишу портреты на заказ, и недавно сделал их штук двенадцать. Я издал двухтомник «Как один день». Взял в долг много денег. Теперь надо расплачиваться.- Много заказов?- Много.- А если натура вас не вдохновляет? Ну, бесцветное, невыразительное лицо.- Понимаете, ситуация очень простая: мне нужны деньги, а портреты – это то, что я умею делать. Значит, надо делать, и все. В конце концов делал же я иллюстрации к «Лениниане» Мариэтты Шагинян, к пьесам Михаила Шатрова. Дисциплина этого сорта во мне воспитана многолетней работой в книжном ремесле. На заказ – так на заказ.- А те триста с лишним портретов, составивших серию «Последние люди империи», они делались по душевной потребности?- Именно так. Я рисовал и рисую с натуры, это обязательное условие. Со многими, кто мне позировал, я был знаком.- И Сахарова хорошо знали?- Нет, это было шапочное знакомство. Меня с ним Юрий Рост познакомил. После того как Андрей Дмитриевич вернулся из горьковской ссылки.- Где он вам позировал?- У себя дома, на улице Чкалова.- А Синявский как оказался в вашей портретной коллекции?- Я дружил и до сих пор дружу с Ириной Уваровой, вдовой Юлия Даниэля (советский писатель, диссидент, осужденный по знаменитому «делу Синявского – Даниэля». – В.В.), который был преподавателем в одной из школ, где я учился. То есть Юлия я тоже знал. Однажды Ира говорит: «Борь, приезжай ко мне, у меня будет Андрей Донатович (Синявский. – В.В.)». Я приехал на Песчаную, где она тогда жила, и работал в «чудовищных» условиях: в крошечную кухоньку набилось человек двадцать. Синявский сидел за столом, разговаривал, а я его рисовал.- Как вам удалось Судоплатова уговорить на сеанс?- Так случилось, что в семье одного моего близкого друга в какой-то момент появилась очень яркая «языкастая» женщина – Эмма Карловна. И мне было сказано, что это жена Павла Анатольевича Судоплатова, который являлся ближайшим соратником Лаврентия Берии, но при этом был ангельски чист. После разоблачения культа личности он якобы впал в летаргический сон, а когда очнулся, его отдали под суд и посадили на двадцать пять лет. Прошло какое-то время, он вышел на свободу, занялся благочестивым делом – переводами детских книжек. Однажды я увидел его в гостях, даже фотографии сделал, до сих пор они у меня хранятся. И в какой-то момент я позвонил маме моего приятеля: «Павел Анатольевич не молод, давайте я его портрет сделаю». Она говорит: «Хорошо, Боречка, я у него спрошу». Через два дня позвонила мне и сказала: «Павел Анатольевич нас с тобой ждет».- Во время сеанса вы Судоплатова о чем-нибудь спрашивали?- Я боялся ляпнуть что-то лишнее, но не мог удержаться, спросил: «Павел Анатольевич, а вы бы не хотели написать книжку про то, что с вами было?» – «Нет, Боречка, это невозможно». А потом все-таки написал.- Он произвел на вас впечатление?- Несомненно. Особенно таким своим рассказом: «Однажды в Харькове я узнаю, что в городе появились антисоветские листовки. И было совершенно очевидно, что эти листовки написаны школьником. Буковки детским почерком, и в слове «буржуазия» две ошибки. Мы быстро нашли мальчика и тех, кто его вдохновлял. А нашим руководителем в то время был Косиор. Вы, Боря, вероятно, слышали эту фамилию? Так вот мы доложили Косиору. Он выслушал очень внимательно, подумал и сказал: «Ну с вдохновителями разговор короткий. А мальчика не трогать». И вы представляете, Боря, его не тронули! Да, много было гуманного, много…»- Та выставка в Манеже, где Хрущев разорался на вас, обросла легендами. В них много неправды?- Очень много, и по разным причинам – от преднамеренного вранья до заблуждений. Например, недавно я увидел передачу «Совершенно секретно». Рассказывалось о нашей квартирно-подпольной студии, которой руководил Элий Белютин. Тако-ое количество вранья! Вплоть до того, что «Фидель Кастро пригласил меня на встречу с Хрущевым – это Белютин рассказывает, – мы втроем пили, и Хрущев на меня стал кричать, а Фидель говорит ему: «Зачем ты так?» – и Хрущев извинился». Даже мой приятель, один из немногих сегодня живых участников той выставки, Леня Рабичев, удивительный художник и очень симпатичный, милый 87-летний человек, воевавший, пишущий стихи, прозу, достаточно правдивый и искренний человек, – даже он рассказывает эту историю чуть-чуть иначе, чем я. Ведь там, в Манеже, три зала было. Один из них занимала белютинская студия. В другом были Янкилевский, Соболев и Соостер. В третьем выставлялся Эрнст Неизвестный. Каждый в своем зале сидел. Отсюда и разночтения, разнопамятье.- Страшно было после хрущевского разноса?- Конечно, страшно. Чего притворяться-то. Сталинское время только что кончилось. Мы были абсолютно уверены, что, когда выйдем из подъезда, нас посадят в «воронки» и развезут по камерам. Тем более что Хрущев орал: «Посадить вас надо! На лесоповал вас сослать! Паспорта дать и выгнать из страны!» А тут еще Шелепин (председатель КГБ. – В.В.) мечется, орет на Эрнста: «Ты где бронзу взял?! Ты у меня из страны никуда не уедешь!» На что яростный Эрнст отвечал: «Ты на меня не ори. Ты начальник КГБ, у тебя есть пистолет, дай его мне, я сейчас застрелюсь. Это дело моей жизни». Там были вполне драматические истории. Потом, через восемь лет после отставки, Хрущев позвал меня к себе на день рождения.- Неужто он вас запомнил?- Нет, конечно. Но его внучка работала в АПН вместе с моей женой. И я посылал Никите Сергеевичу на каждый его день рождения какой-нибудь подарочек – сперва два номера альманаха «Прометей», потом книжку с моими иллюстрациями. Он через внучку благодарил, а в последний свой день рождения позвал нас с женой к себе в гости. Мы поехали и три часа с ним беседовали.- События в Манеже вспоминали?- Мало. Просто под конец, когда стали прощаться, он сказал: «Ты меня извини, что так получилось. Я ведь не должен был туда ехать. Я же глава партии, глава государства. Кто-то меня туда завез. И вот хожу я по этой выставке, вдруг кто-то из больших художников (то есть в его понимании больших. – Б.Ж.) говорит мне: «Сталина на них нет!» Я на него разозлился, а кричать стал на вас. А потом люди этим воспользовались».- После скандала в Манеже многие ваши картины оказались на Западе. Каким образом?- Через дипкорпус и журналистов. Интерес Запада к нам был тогда грандиозный.- В КГБ, конечно, знали, что вы за границей выставляетесь?- Нас пасли постоянно. Ко всем приходили. Эрнст Неизвестный их поил, кормил. На свое 80-летие Эрнст приехал в Москву, я пришел его поздравить, и он говорит: «Привет, Боб! А смотри, кто стоит, ты его узнаешь?» Я говорю: «Нет». – «Ну как – нет? Это же Никитич, главный кагэбэшник, который за нами следил». Тогда было так. Когда к тебе приходит кагэбэшник, ты произносишь сакраментальную фразу: «Я советский человек». А потом начинаешь с ним дружить. Да, с ними надо было «дружить». Доставать какой-нибудь дефицит. Или подарить картинку, книжку. Или позвонить и спросить, как дела, как жена, как ребенок.- У вас тоже был свой опекун?- Разумеется. Позвонил: «Давайте встретимся. У меня есть к вам вопросы». – «Какие, например?» – «Например, как ваши картины попали на Запад».- И как вы отвечали?- Очень просто: «Я их не продаю. Возможно, подарил какому-то дипломату, а он вывез и выставил».- Есть знаменитые люди, которых вам не хотелось бы нарисовать?- Есть. Однажды кто-то меня спросил: «А ты хотел бы нарисовать Гитлера?» Я говорю: «Конечно». Но я бы постеснялся просить Паваротти, чтобы он мне позировал. Я не согласился бы нарисовать Манделу. Я ни за что не хотел бы нарисовать Путина или Медведева. Был момент, когда я начал «приятельствовать» с Лужковым. Это было, когда он стал мэром, и один из его помощников мне говорит: «Боб, а ты не хочешь нарисовать Юрия Михайловича?» Я ответил: «Когда снимут, тогда нарисую». Тот помощник сегодня в Канаде живет. Я ему написал: «Вот теперь Лужкова можно нарисовать». Понимаете, мною движет интерес либо к форме лица, либо к биографии, прожитой жизни. Что-то должно меня задеть. Например, у меня был знакомый вор Рома. Дивный малый. Восемь судимостей. «Боба, слушай, Мальдештапт – это хорошо?» Я говорю: «Хорошо». Он: «Просят три тысячи за два тома». Я говорю: «Покупай». – «Отвечаешь?» – «Отвечаю». Вот Рому мне было интересно нарисовать. С удовольствием нарисовал бы Горбачева. И нарисую. Я выбираю людей для рисования не по социальной значимости, а по «морде лица». Почему я не очень люблю рисовать женщин? Потому что они хотят быть моложе и красивее, и совершенно правы. А мне интересен ландшафт лица, все эти буераки, овраги, пригорки.- Молодые лица вообще не рисуете?- Редко.- Неинтересно?- Нет. Только с возрастом «морда» появляется.- Вы по лицу считываете внутреннюю биографию человека?- О чем-то догадываюсь, конечно. Но, как правило, прежде чем кого-то рисовать, я про этого человека что-то знаю. А если не знаю, стараюсь узнать.- Это знание что-нибудь вам прибавляет в работе?- Конечно. Вот вы передо мной сидите, и я знаю, что вы журналист. А если бы я знал, что вы Виктор Бут, который торговал оружием, или что вы Судоплатов, палач страны…- Вы бы тогда по-другому смотрели на меня и другое бы видели?- Естественно.- В какой мере портрет позволяет запечатлеть облик эпохи? Скажем, видно ли сразу, что портреты кисти Сандро Боттичелли – это итальянский Ренессанс, а карандашные изображения современников Бориса Жутовского – это поздний советский застой?- На такие вопросы должен отвечать не художник, а зритель. Но думаю, что по написанным мною портретам можно составить адекватное представление о советской эпохе. Кроме того, сама стилистика, сам характер рисования несут на себе печать времени.- Вы новую выставку готовите?- Нет. Предложений достаточно, но сил уже не хватает. Надо ведь отвезти, повесить, накрыть поляну, улыбаться гостям… Плюс колоссальные затраты.- А много новых работ?- Много. Я работаю все время, безостановочно. Под старость, кроме работы, что еще делать? За девками бегать уже скучно…