Жить тихо

А потом придет страх, отнимет у тебя любимую игрушку, нежного шерстяного барана, утащит в черную дыру чулана, как крыса. И всю жизнь твою утащит.

У Тэффи есть пронзительный, какой-то почти чеховский рассказ. «Неживой зверь» называется. Он об ужасе детства и о печали.

Ты кормишь существо, которое любишь, поишь его молоком, а ему только хуже. Чем больше любишь, тем больше пачкаешь. Это и есть первый урок детства, который мы разгадаем, только когда вырастем. Мы и с теми, взрослыми, живыми, когда сами станем взрослыми, так же поступим. Чем больше любили, тем больше пачкали.
Расстались – оглянулись через года два: ничего, кроме ошметков и грязи, уже и нет. А ведь как все хорошо начиналось!

Но не только игрушечный баран, подаренный тебе на Рождество, измучен и сослан в чулан. Всю жизнь, как и обещано было, тянет в какую-то страшную воронку.
И уже не Рождество вовсе в доме, а одна сплошная Страстная неделя: родители ссорятся, кричат и, что хуже всего, молчат. Прислуга их за спиной обсуждает, якобы жалеет девочку. А неживой, но любимый зверь все грязнее и грязнее.

…Удивительная все-таки судьба у Тэффи. Твоим поклонником будет последний царь. А твоим именем назовут конфеты.

Но где этот царь теперь? И где те конфеты?

Тянет-тянет, как неживого шерстяного зверя, тебя, еще живого, серая ностальгия.

И вот вроде и нет тебя уже той, прежней, но зато осталось от тебя твое последнее жалобное «ме-е-е». С ним неживой зверь уйдет в темноту. И ты – тоже.

«Думаем только о том, что теперь там. Интересуемся только тем, что приходит оттуда».

Уж не знаю, читала ли Тэффи в эмиграции известное стихотворение Ахматовой, может, и не читала. Но оно совсем как будто из той же смысловой (чуть не сказал «шерстяной», хотя, конечно, это никакое не «шерстяное» стихотворение), образной вязки, что и ее только что процитированный рассказ «Ностальгия».

Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой.

Он, может, и не жалок, но печален.

У Тэффи в прозе всегда много указаний на церковные праздники (ну так русская же литература, куда денешься: «не оглянешься и Святки», сахарный ангел на сочельник, Чистый понедельник), вот и тут сквозит в тексте самый прекрасный христианский день, но сквозит нерадостно, через даже не горькую иронию, а сарказм: «Боялись смерти большевистской – и умерли смертью здесь. Вот мы – смертью смерть поправшие». Такая вот черная Пасха. Пасха наоборот.

Но когда еще были конфеты и самый могущественный читатель-поклонник, когда еще не было революционного террора, а потом эмиграции, был тогда опубликован среди прочих легкий рассказ (тогда все у Тэффи смеялось и летело) «Экзамены».

Там есть прекрасное. «Один учитель, – его, правда, скоро выгнали, – задал тему следующую: «Что бы ответил Евгений Онегин на письмо Татьяны, если бы Татьяна была мужчиной». (Вот она, настоящая смешливая Тэффи, Тэффи первого периода.)

И еще (почти встык) разговор с двенадцатилетней девочкой: «Косичка прыгала у нее за плечами, потому что девочка была очень довольна: она только что получила двенадцать за трудное сочинение.

– А какую же вам дали тему? – спросила я.

– Очень трудную: «О страстях человеческих».

Родители девочки испуганно переглянулись.

– Что ты сказала?

– «О страстях человеческих», – невозмутимо повторила девочка. – На основании Хлестакова и Антигоны.

– И… и что же ты написала? – задрожал отец.

– Написала, что у Хлестакова была страсть лгать, а у Антигоны была страсть хоронить своего брата.

Мы успокоились».

Девочка еще не знает, что пройдет совсем немного лет, и такие скоро страсти начнутся… Прям как по финальной формуле рассказа про неживого зверя. «Тихо будет жить, тихо, чтоб никто ничего не узнал».

Дмитрий ВОДЕННИКОВ, поэт, эссеист