Жар холодных числ

Дорога из Мартиньи в Монтре проходит на завершающих этапах пути по берегу Женевского озера. Порою кажется, что она приближается прямо к железнодорожному полотну. Но это лишь по левую руку. Справа – Альпы.

Первое, что бросается в глаза приезжающему в Монтре, – покрытая плотной вспененной белизной вода озера. Это чайки. Похоже, их здесь пестуют и кормят (и, видимо, не бесплатно!) с помощью цивилизованного туриста. А провожающие путника вдоль набережной подстриженные в виде фигур животных деревья довершают экзотическую картину размеренного быта тихого швейцарского городка.
И только потом на подступившем совсем близко горизонте взгляд приковывает величественное зрелище высящихся вершин с прилепленными к ним замками, виллами и домами, чем-то напоминающее японские или китайские акварели. Вся эта живописная панорама предстала перед нами и из окон разместившейся на небольшой полоске между озером и горами гостиницы. Гостиницы, куда мы, сотрудники музеев, которые привезли в Швейцарию выставку «Василий Кандинский и Россия», приехали, чтобы увидеть именно тот самый отель, где Набоков провел свои последние годы.
Что привело его сюда после многих лет скитаний в эмиграции, нищеты и болезней? Его, признанного и преуспевающего мастера? Вопрос на первый взгляд праздный: сегодняшний Монтре – благо­устроенный, комфортабельный уголок (кстати, поблизости Шамони, прославленный горнолыжный курорт!). И все же не комфорт привлек к себе стареющего писателя, но, думается, стремление остаться просто наедине с самим собой. Остаться, чтобы осмыслить пережитое.
В пустынных коридорах гостиницы как-то само собой приходит на ум известное стихотворение Набокова «К музе» (1929, Берлин): его воспоминание о снившихся ему когда-то былых полетах воображения, рождавших пламенные – «в молниях помарок» – вдохновенные строки. И горестное признание:

Теперь не то. Для утренней звезды
не откажусь от утренней дремоты.
Мне не под силу многие труды,
особенно тщеславия заботы.

Я опытен, я скуп и нетерпим.
Натертый стих блистает чище меди.
Мы изредка с тобою говорим
через забор, как старые соседи.

Да, зрелость живописна, спору нет:
лист виноградный, груша, пол-арбуза
и – мастерства предел – прозрачный свет.
Мне холодно. Ведь это осень, муза.

Кто знает, может, уже в поздние его годы в швейцарской гостинице Набокову была особенно близка ясная, но столь далекая от расчетливой выверенности онегинская строфа: «…Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел…» Нет, не об этом все ж было стихотворение Набокова. Не об осени жизни с ее неприкаянностью и невзгодами, но о том знакомом каждому большому художнику после плодотворной работы подспудном творческом кризисе, с которым он всегда так успешно умел справляться.
И правда, ему ли, автору знаменитой «Защиты Лужина», было не знать всей роковой силы жизненных или творческих ходов, исчисленных по неумолимым законам расчерченной шахматной доски? И не от них ли бежал он на лоно свободной, первозданной природы? Не потому ли и выбрал своим последним пристанищем гостиницу, верный своему заведенному обычаю нигде не врастать корнями? Ведь сны неизменно уносили его творческие искания в Россию.
Состоявшаяся весной 2001 года выставка русского искусства разместилась на территории археологических раскопок в одном из известных швейцарских музейно-выставочных комплексов в городе Мартиньи – частном Музее Фонда Пьера Джанадда (Fondation Pierre Gianadda). Наряду с шедеврами из других отечественных музеев выставка вбирала в себя и 47 полотен русских художников первой трети XX века из собрания Третьяковской галереи (аннотации и краткие комментарии к ним для вышедшего в Швейцарии каталога довелось составить автору этих строк), включая и монументальные композиции Кандинского.
Место встречи, как говорится, изменить нельзя! Есть что-то символическое в том, что посмертная встреча Набокова с Россией произошла у подножия Швейцарских Альп, этого, подобно волошинскому Крыму, древнего перекрестка народов. Легко представить, что было бы с покинувшим в 1919 году Родину Владимиром Набоковым и уехавшим в 1921 году Василием Кандинским, случись бы им остаться в России. Но история не знает сослагательного наклонения. И обоим мастерам суждено было составить золотой фонд мирового культурного наследия, в разные годы оказываясь на роковых перепутьях общих исторических судеб стремительно меняющегося мира. И потому так естественно проявилась на рубеже XX-XXI веков внутренняя перекличка глубинных откровений Набокова и интуитивных, подобных пушкинской «свободной стихии», озарений Кандинского, ставшего в XX веке одним из главных вдохновителей взаимодействия искусства и точного научного знания.
…Есть у Василия Кандинского известное раннее произведение: образ летящего через открытые поля поезда – предощущение манящего нового мира. Что значила встреча с этим неизведанным новым миром для Набокова? Так или иначе юношеский дендизм, тяготение к романтической английской культуре стали для начинающего писателя не только приобщением к утонченной эстетике модерна, веянием уходящего Серебряного века, но и предвозвещением надвигающейся технократической эпохи. И если изучение минералов явилось источником вдохновения для Гете, то увлечение бабочками стало для Набокова ключом к постижению скрытых тайн мироздания.
Восьмерка, эта спиралевидная лента Мебиуса, – знак бесконечности. Будучи возведенной в квадрат, она образует число 64, пронизывающее в своей многомерности разными сторонами и генетический код, и загадочные письмена майя, и количество клеток на доске древней как мир игры в шахматы. Но как бы там ни было, случайно или не случайно, оно осенило собой приютивший писателя номер гостиницы в Монтре. И стало свидетелем не только его физического ухода, но и будущего исторического бессмертия.
…Сегодня первый в мире памятник Набокову находится у входа отеля в Монтре. О памятнике в России Набоков, как известно, и не мечтал. Но что такое внешние почести перед творческим горением духа, и по сей день являющим читателю, как чуткий внутренний камертон, по образному выражению Блока, «жар холодных числ»?!