Воспитание

Школа не теряет своих знамен

В его директорском кабинете на почетном месте – бригантина с алыми парусами: самодельный светильник, который ставят в центр круга на ежегодных коммунарских сборах. Как раз перед моим приходом он раскрыл на столе толстую тетрадь с записями признаков “Школы-общины”. “Сам не знаю, что на меня нашло, – чуть виновато пояснил В. Караковский, – но вот на днях я тут кое-что набросал”…

– Владимир Абрамович, а почему община – а не коммуна, коллектив? Только потому, что эти слова в общественном сознании себя скомпрометировали, оказались фикцией?

– В нашей школе мы эти слова ничем не запятнали, и коммуна, и коллектив были у нас взаправдашними, не понарошку, без всякой давиловки и шагистики… Просто мне кажется, что для той общности, которая в этих стенах сейчас живет, слово “община” больше подходит, ибо звучит мягче, чем “коллектив”, да и роднее как-то.

– Что ж, заглянем в ваши записи.

– Во-первых, начнем с того, что община – это форма самоорганизации людей, очень адекватная нашим традициям, нашему менталитету. Дух общинности – особенность чисто русская, российская, национальная, и вообще понятие “мы” для России всегда было более важным, чем понятие “я” – я это не оцениваю, а лишь констатирую. Вот это ощущение общности людей, которые сходным образом с тобой думают (что вовсе не значит одинаково), переживают сходные настроения в сходной ситуации. Сегодня ребенку особенно важно просто понять, что ты – не один в мире, что такие, как ты, есть вокруг тебя, и много их, и вообще что все-таки хороших людей больше. Вот и мы хотим в школе своей сохранить именно этот дух, это чувство общности. Когда исчезли пионерская и комсомольская организации, мы это очень остро и сложно переживали, потому что плюсов в них было ничуть не меньше, чем минусов.

Я убежден, что потребность в общности, да и в организации у детей очень сильна, они просто развиваться без этого не могут. Вот и выходит это развитие в такие тупиковые ветки, как младофашизм в России и криминальный, жестко организованный мир. Это многим взрослым организация ни к чему, и коллектив им никакой не нужен, тем более сейчас, когда идет безудержная пропаганда индивидуализма как высшего образа жизни, когда коллектив – вообще ругательное слово…

Мы же просто постарались сохранить коллективистские традиции в своей школе. Мы сняли излишнюю политизацию, но сохранили дух, настрой, которые были у нас и в прежние десятилетия.

Конечно, мы не связаны ни с какой политической группой, партией. Хотя полный отказ от политики – это, простите, тоже чухня собачья. Все вокруг так заполитизировано, одна школа заперлась и заявляет: а мы вне политики. Да такого просто быть не может! Деполитизацию, я считаю, мы приняли слишком буквально. Но простите, а кто же политическое образование будет давать, политическую культуру? Недавно, я слышал, в крупном приволжском городе на выборы не пришел ни один студент голосовать!

– Очевидно, речь следовало бы вести не о деполитизации, а о “департизации”, снятии принципа партийности из образования, а не об аполитичности школы вообще?

– Конечно. В школах не должно быть политических организаций, не должно быть филиалов политических партий, как и религиозных конфессий, естественно, но нельзя же вовсе лишать детей политической культуры!

Вот поэтому мы и стараемся сохранить в школе дух разумного приобщения к политической культуре, сохранить историческую память…

– Я, помню, очень удивилась, узнав, что в вашей школе до сих пор по-прежнему действует Закон Красного Знамени…

– А как же иначе! Это ведь наша традиция. Только отношение теперь уже у ребят к этому Знамени – как к реликвии отцов и дедов. Вообще отношение к знаменам в нашей школе особое. Когда идет праздник Чести школы, мы выносим знамена, которые составляют историю нашей школы. Нам нечего стыдиться их. Причем выносят комиссары сборов. А сборов этих только в Москве было уже двадцать два, а в Челябинске – вообще со счета собьешься. И самое интересное, что популярность наших сборов не уменьшается, а увеличивается.

– И вправду, странно. Ведь все вокруг говорят о растущем цинизме и разболтанности подростков, их отторжении от любых форм коллективной работы…

– Какой там цинизм, какая разболтанность! На сборе – железная дисциплина и организация, “закон точности”, все по минутам… И, казалось бы, современные дети, которые чураются жесткой организации и в ее тисках чувствуют себя дискомфортно, – у нас они совершенно другие, потому что это их организация, они сами себе эту жизнь устраивают, они принимают, они понимают, что это не навсегда, а на время (хохочет), поэтому четверо суток и потерпеть можно, зато получишь сколько всего! Охапки счастья, братства, творчества…

– Но потом ведь, уже в обыденной взрослой жизни, после такой атмосферы им, должно быть, жить очень тяжело?

– Конечно, и было бы удивительно, если бы было легко. Это извечный упрек, который нам всегда бросают: вы даете детям сказку, а они потом разбивают лбы о грубую реальность и все такое прочее… Но я-то как раз считаю, что эти упреки не работают против сказки. На то ведь она и сказка. Кто сказал, что за сказку, за идеалы не надо платить? На то и идеалы.

– …Чтоб их претерпеть, сохранить в себе именно при противодействии среды и тем самым воплотить во что-то?

– Вот именно. Кстати, те наши ребята, которым удалось погрузиться в новые рыночные отношения, – они ведь тоже сохраняют школьное братство, они приходят друг другу на помощь, иногда целый класс устраивает на работу своего одного бывшего однокашника. Если кто-то проник в хорошую контору, то он непременно тянет за собой прежде всего своих. Так что, видите, ценность школьного братства сохраняется даже в условиях рыночных отношений.

– Как же так получается, что нравственный, волевой стержень личности у ваших ребят столь крепок?

– Это, кстати, еще один признак общины – наличие собственных заповедей, законов, когда нравственные нормы – уже прожитые, уже не книжные – принимают форму договора, закона, юридическую силу, так сказать. Вот так родились у нас “Кодекс чести старшеклассников”, “Заповеди 5-8-х классов” и “Правила жизни для младших классов”…

– Очевидно, это естественный процесс законотворчества для школ с коллективистским, общинным духом – в 734-й школе Тубельского, например, тоже несколько лет уже существует свой собственный Суд чести. И это куда более естественно, чем заскорузлые, казенные, однотипные “правила поведения” для всех.

– Согласен. Такую же работу мы провели и с подростками, и с малышами. Меня поразили эти шмакодявки: 1-3-й класс, полный зал малышей, и когда я стал читать составленные ими же самими “Правила школьной жизни”, они вдруг… все встали. Причем учителя их были рядом, но никто ведь не командовал, они сами поняли значительность события. А читал-то я, казалось бы, обычные вещи:

“Главное: старайся жить так, чтобы людям рядом с тобой было хорошо”; “Прежде чем обратиться к человеку, улыбнись ему: ведь добрые отношения начинаются с улыбки”; “Научись радоваться не только своим успехам, но и успехам товарищей по классу”.

Ну и вот я чтение закончил, а они стоят. Тут я предложил: “Кто согласен, пусть правую руку поднимет”. Подняли все. Я говорю: “А теперь положите руку на сердце – чувствуете, как бьется? Помолчим… Ну а вот теперь будем считать, что договорились”. Только тогда, наконец, они сели.

Я убежден: цивилизованное, правовое государство необходимо взращивать в школе, но не просто на уроках по праву и граждановедению, а в самой гуще, кипении, соглашениях внутри живой жизни школьных общин.

Кроме того, есть у общины и общая собственность. Пусть не в рыночном, юридическом смысле слова (ведь здание школы принадлежит государству), а в моральном, житейском. Так вот наша цель – чтобы ребята всерьез восприняли все то, что их окружает в школе, как их собственность хотя бы в таком житейском смысле, что мы должны на чем-то сидеть, чем-то писать, чем-то владеть – да теми же компьютерами, которых теперь в каждой городской школе полно. Запирать все это от ребят на ключ? Стоимость-то оборудования сейчас огромная… Но для нас все же дороже другие ценности. Когда от ребят все закрывается под ключ, когда им не разрешается присутствовать без учителя в кабинете, то как они могут воспринимать этот кабинет как свой? Вот сейчас у нас начнется подготовка очередного сбора, и нужны будут отрядные места, отрядов много, и мы под эти места, конечно же, будем давать им ключи от этих кабинетов. Единственная просьба: после себя все убрать, только и всего.

Затем у общины должно быть жизненное пространство. Причем очень важно, чтобы члены общины – и ребята, и взрослые – знали, что в школе есть места, из которых их никто никогда не выгонит. Вот обратили внимание? Под лестницей в школах всегда сидят два-три парня и девчонки с ними и чего-то там шепчутся. Они прячутся от других, чтобы их никто не трогал и никто не видел. А если еще под лестницу сносится старая мебель – совсем удовольствие: зарыться в эти обломки и там секретничать, таинствовать и всякое такое. Или как сейчас ребята в школах делают из мужских туалетов клубы – сколько раз мы ни уносили мебель из них, столько раз они приносили стулья обратно – им, гадам (хохочет), надо респектабельно рассесться! И, покуривая запретную сигаретку, рассуждать о жизни не встоячку, а сидя, с комфортом. И поэтому там всегда есть стулья.

– Я к вам впервые приехала в середине 70-х годов от “Комсомолки”, мой очерк о вас назывался “Педагогическая поэзия”, и помню, как я вас описала: помесь Карлсона и пламенного трибуна. Таким вы и остались, разве что виски чуть побелели. А что с тех челябинских пор изменилось в ваших на удивление неизменных сборах?

– Самая прискорбная потеря – отсутствие того, что мы называли общественно полезной деятельностью, наполняя этим смыслом трудовые дела сбора. Теперь же в Москве, во-первых, работы и для самих рабочих нет, а не то что для энтузиастов-помощников, а во-вторых, сама обстановка в Москве в нашем микрорайоне (что мы раньше называли “окружающей жизнью” и желали ее “улучшать”) настолько криминально опасна, что “улучшать” ее должны уже профессионалы с оружием. Поэтому все наши сборы – выездные, по договоренности с местными органами управления образованием. Вот так уже все города “Золотого кольца” объездили.

– Значит, на сборы не попадает самая, может, могучая сила – выпускники, которых на сборах называют “стариками”? Мы на своих сборах называли их “модельным отрядом”, неким образцом, эталоном.

– Никуда они у нас не делись. Выпускники, которым уже за 30 лет, все равно приходят в отряд “стариков”. У этого отряда даже есть уже определенные негласные обязанности: они берут на себя пресс-центр, ночью делают газету. Днем снимают, фотографируют, а ночью работают. Сбор просыпается утром – двенадцать ватманских листов фотографий и текстов по всему коридору!

– Стало быть, можно говорить о ваших выпускниках как о реальной, дополнительной общественно-педагогической силе?

– Более того: они – эксперты. Они проводят экспертную оценку уровня сбора и наблюдают за тем, чтобы те традиции, которые еще при них и даже до них были заложены, свято соблюдались.

– А есть в школе свои, “сборовские”, педагоги?

– Каждый третий наш учитель – выпускник нашей же школы.

– Да вы просто какая-то самоорганизующаяся и самовоспроизводящаяся, как живая клетка, система!

– Так такой и должна быть школа-община в отличие от школы-учреждения, школы-казармы…

– А как на ваших ребят, на ваши традиции реагируют просто родители, социальное окружение?

– Большая часть родителей уже воспитаны, ведь самая лучшая форма воспитания родителей – это воспитание через их детей. Приходят к нам, говорят всякие хорошие слова, переписывают сборы на видеопленку, по многу раз дома их вместе просматривают. Ведь каждый сбор – это театральное, даже карнавальное действо, тут я согласен с молодым ученым Сашей Сироткиным в его статье о сборах “Карнавал против насилия”, опубликованной в “УГ”. Большинство родителей, конечно, очень доброжелательны.

Община не может быть одного возраста. Поэтому старшие и младшие, взрослые и дети должны непременно находиться в этих дружеских связях. Нельзя придумать общину для детей, а взрослым стоять в стороне и влиять на нее. Или ты уже вместе с ними – или уж никак. Все равно ведь без взрослого трудно, их ведь надо кому-то защищать. Я уж и так едва сдерживаюсь, когда в электричках к ним пристают по поводу галстуков с расспросами, и весьма агрессивными порой. Но сдерживаю себя: хорош же я буду – эдакий седовласый старый хрыч чего-то там доказывать начнет. Это будет что-то искусственное и ненужное. Они сами справятся. И справляются.

– Посмотрите в записях, все ли уже признаки школы-общины вы перечислили?

– А вот еще что: определенную социальную защиту и гарантии должна давать община – защищая своих людей и гарантируя, что в обиду их не даст. Вот это очень важно, особенно сегодня.

Еще признак общины, мне кажется, – это дух теплого дома, дух большой семьи, где каждый заботится о каждом. И если в школе ребенок, взрослый человек не получит удовольствия от добротворчества, не ощутит очарования добротворчества, позже он уже вряд ли сможет его испытать в подлинной мере. А в общине это – как дыхание. И отсюда – и это последнее и самое главное – культ человека. Община не ради общности создается.

Некоторые говорят сейчас так: что вы придумали менять программу? Наша бы воля, говорят они, мы бы оставили только три предмета: экономика, информатика и иностранный язык. И все! Вот с этим они уже не пропадут! Я говорю: а как с Пушкиным? Ничего, обойдутся, не помрут. Я говорю: да, не помрешь, но ты же человеком не будешь, недочеловеком будешь, если ты уйдешь от всего этого, а они ищут короткую дорогу к деловому успеху своего ребенка. Родительский прагматизм – это ужасно, и дети от него страдают. У детей время от жизни оторвали разными курсами и репетиторами. Жить негде, некогда – во времени.

Сейчас у нас идет, в общем-то, дидактический монополизм, он задавил все в школе, и прежде всего – воспитание.

На воспитание не остается ни кусочка жизни.

Это усугубляется тем, что в начале перестройки кто-то пустил слух, что мы по образованию – на сорок втором месте в мире, и потому срочно надо доводить образование до современного, мирового уровня.

– Хотя кто и как этот уровень определяет? Это ведь всего лишь вопрос критериев.

– Вот именно. Я не хочу сказать, что наша система лучше американской, она просто другая, мы принципиально иные, и нельзя механически переносить американскую педагогическую культуру на русскую почву. Как, впрочем, и всякую другую культуру.

Коммунизм и коммуна – это не одно и то же. Вариант коммуны в России – это община, это у нас в крови, это естественно, наш “врожденный” коллективизм имеет корни и в тяжелейшей истории, в которой в одиночку не выживешь, и в огромном жизненном пространстве, что вынуждало людей лепиться друг к другу, испытывать потребность в другом, других. В то время как в этой тесной Европе такой потребности почти просто нет.

Я думаю, что идея общинности, общности именно в образовании детей и могла бы стать той общенациональной идеей, вокруг которой могло бы объединиться все общество. Пока же спасибо вам за первопроходство.

Ольга МАРИНИЧЕВА