Толстой на экспорт

Пьер Байяр, писатель и литературовед, известен русскому читателю работами «Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали», «Дело собаки Баскервилей» и «Титаник утонет». Он оправдал убийцу Роджера Экройда из романа Агаты Кристи и реабилитировал конан-дойловскую собаку Баскервилей. Его специализация – литературные расследования по неочевидным поводам с очень неожиданными результатами. Словом, Байяр – это литературный драйв.

Тем неожиданнее обнаружить, что «Загадка Толстоевского» (М. : Текст, 2019) – наименее эффектный из известных его трудов. Литература здесь на службе у психоанализа, с которым Байяр, впрочем, много спорит. Его ключевая идея такова: личность человека не целостна, она делится на бесчисленные «я», которые находятся друг с другом в самых противоречивых отношениях. Ну а герои классической русской литературы дают здесь богатейшую пищу для размышлений, так что основная часть текста посвящена дотошному психологическому разбору самых напряженных сцен из «Идиота», «Войны и мира», «Преступления и наказания», все для того, чтобы в конце очередной главы автор удовлетворенно покачал головой: вот видите, множественные личности. Подробно, но скучновато, и для всего этого вроде бы не обязательно из двух писателей создавать одного, мифического, тем более что биографию Толстоевского Байяр собирает на живую нитку: «1849‑1852 – каторга в Омске… 1852 – повесть «Детство»…» Но Байяр не был бы Байяром, если бы его не влекли всяческие неочевидности и альтернативности – то, что его герой называл «энергией заблуждения». «Окольные пути, следовать которым нас побуждают приблизительные результаты, нередко дают нам свежее видение проблемы» – кто еще из филологов отважится такое заявить на первых страницах своей книги? За этот филологический азарт Байяр и любим, и дочитываем.
Как возник Толстоевский? В конце 1920‑х этим псевдонимом подписывались Ильф и Петров, потом словечко вошло в эмигрантский лексикон: Байяр с удовольствием ссылается на статью Владимира Вейдле «Толстоевский и Запад». Для западного читателя русская проза XIX века с ее усадьбами, дуэлями, революционерами, страданиями и публичными казнями действительно в некоторой степени слилась в одного условного Толстоевского. Ну а Байяру, впечатленному противоречивостью князя Мышкина, Ставрогина, Наташи Ростовой, оставалось сделать последний шаг – вообразить этот литературный гибрид, вдохнуть в него жизнь, превратив в одержимого множественными личностями писателя: «Толстоевский являет собой уникальный случай многоликого автора, который задумывается над проблемой собственной многоликости».
Да, этот Толстоевский собран на живую нитку, да, идея множественной личности неочевидна и в чем-то опасна, зато обе отвечают любимой байяровской установке на умножение сущностей. «Не бойтесь плодить смыслы, реальность богаче, чем мы думаем» – только такой настрой и помогает спасти собаку Баскервилей или оправдать Экройда. Фантазия еще никогда не вредила науке, их союз самый крепкий, и Байяр относится к своим гипотезам бережно: создав Толстоевского, он не бросает его на полпути как отработанный литературный материал, а добирается вместе с писателем до станции Астапово, «где, подобно Ивану Ильичу и Кириллову в их последние часы, он перед смертью вспоминал самые значительные события, которые ему довелось пережить… Временами в его памяти всплывали – хотя он и не мог отделить их от реальных лиц – герои его романов: Анна и Наташа, князь Мышкин и князь Андрей, множественные литературные персонажи, позволившие ему обрисовать все свои возможные личности, которых он напрасно пытался примирить. Но при приближении смерти, почувствовав себя и этим, и тем, и еще вон тем, кем он когда-то был, Толстоевский перестал испытывать беспокойство, возникавшее у него на протяжении всей жизни в связи с собственной множественностью, а ощутил бесконечное счастье и, следуя завету Платона Каратаева, примирился со всеми обитающими в нем личностями».
Вив Гроскоп, журналистка The Telegraph и стендап-комик, когда-то влюбилась в русский язык, жила в России и перечитала всю русскую классику, а сейчас решила рассказать, чему та ее научила, в книге «Саморазвитие по Толстому: жизненные уроки из 11 произведений русских классиков». – М. : Individuum, 2019. Талант к языкам помогает Гроскоп чувствовать отечественную прозу, а талант стендап-комика – смириться с ней, поскольку на самом-то деле руслит здорово отпугивает иностранцев тоской и мрачностью: русские романы «показывают нам не только, как нужно жить, но и как жить не стоит. Пожалуй, последнее им удается даже лучше».
На иностранца, читающего «Мертвые души», мы склонны поглядывать высокомерно: да чего он поймет в нашей непростой душе? У Гроскоп на этот счет есть своя эксклюзивная история. Будучи обладательницей странной, вопиюще неанглийской фамилии, она в какой-то момент вообразила у себя русские корни, стала изучать язык и была им очарована. Происхождение Вив Гроскоп оказалось совсем иным, но русская классика уже успела изменить ее бесповоротно и к лучшему. История чтения сопровождала историю жизни, так что «уроки» не выглядят ни пафосно, ни шаблонно: каждое эссе – штучный психологический этюд: «Как найти настоящего себя: «Анна Каренина», «Как не быть врагом самому себе: «Евгений Онегин», «Как хорошо жить там, где мы есть: «Три сестры», «Как понять, что в жизни важно: «Война и мир». И всегда приходит на помощь остроумие: «О, если бы мы все были похожи на Платона Каратаева! Ему за пятьдесят, но выглядит он гораздо моложе. У него «ярко-белые и крепкие зубы», которые «выказывались… когда он смеялся (что он часто делал)». (Ну тут Толстой точно выдает желаемое за действительное. Белые зубы? Частый смех? В России ХIХ века?) По вечерам он любит петь. А просыпаясь, он тут же вскакивает, встряхивается и начинает заниматься делами. Вообще если подумать, то Платон Каратаев мог очень раздражать, особенно по утрам. Но давайте закроем на это глаза».