search
Топ 10
День славянской письменности и культуры посвящен создателям азбуки – братьям Кириллу и Мефодию 19 человек удалили с экзамена в первый день сдачи ЕГЭ Стильно, модно, молодежно: учителя одной из школ Красноярска «зачитали» рэп вместо скучных речей Все живы: из московского детского садика сбежали трое шестилеток Какие фразы лучше не говорить девочкам – советы психолога Привет с Марса: ученые получили запись странных звуков, сделанную на Красной планете Какие факторы из детства приводят к проблемам в зрелые годы и одинокой старости – узнал эксперт Минпросвещения: отказ от Болонской системы и переход на специалитет усилит подготовку учителей День филолога, который отмечают 25 мая, напомнит о любви к слову и красоте родной речи В Самаре завершился XXX фестиваль: в орбиту Студвесны были вовлечены все жители региона

Посвящается Некрасову

Русская энциклопедия

Ужели рифмой дактилической,
чье эхо слышно за версту,
достиг он зоркости провидческой,
той, что затмила красоту?
Ужель растяжкою метрической
воздвиг он лирику свою
в разряд поэзии эпической,
где петь ветрам – не соловью?
В ранжир поэзии трагической,
в какой рыданье – через край,
где прямо в качество количество
переросло: не убавляй!
Не убавляй слогов, протянутых,
как милосердная рука,
к безмолвью сирых и обманутых,
к лугам, где мокрые стога;
к печальным ивам и понуренным
коровам, что на водопой
под небом северным, нахмуренным
бредут убитою тропой…
От балалайки – до высокого
гуденья недр, дыханья сфер:
взмывает песня вольным соколом
и льнет к земле, как землемер.
Надрыв пошиба деревенского,
что у погоста, кабака…
Не быть бы прозе Достоевского,
когда б не рядышком строка
что душу рвет, за горло схватывать
не устает – не отдохнет,
чтоб после раны вам заплатывать:
Зеленый шум, гречишный мед…
Чтоб после плыть за теми зайцами,
для коих Богом – дед Мазай,
а после с барышней за пяльцами
сидеть: очей не подымай!..
А после кратенькими ямбами –
как будто яблочко во рту –
кружиться с девками и бабами,
играть с детишками в лапту.
Но в струны, в их – уезда эн-ского –
трактирный, ярмарочный лад
вплетется голос горя женского
и снова – арф речных каскад…
По бездорожью, через месиво
болот, по весям, городам –
всех перечтет, кому невесело,
строка, открытая ветрам.
Кого не встретишь в ней, лишь искоса
взглянув да в сердце поселив!
Ушел от барственного искуса
непереборчивый мотив.
Банкир, жуир в визитках новеньких,
князек, чей род уже увял,
и бледнолицые чиновники,
и краснощекий генерал.
Солдат, с недолею обвенчанный,
изба, с телятами закут,
и снова девки, бабы, женщины,
что плачут, жнут, рожают, ткут.
Хоть это, впрочем, не из лирики, –
как в нескудеющей руке,
гостят купцы, жандармы, клирики
в той гуттаперчевой строке.
В ее заливиствых трехсложниках,
в ее горошке-говорке –
на всех путях, на всех дороженьках,
на всяком струнном ветерке.
И чем ты меньше, тем заметней ей:
мотает волос паутин…
Над русскою энциклопедией
сиди, склоняйся до седин!
Над этой лыковою строчкою,
что бродит в парке иль в овсах,
над белой тонкою сорочкою
и жарким кумачом рубах.
Ее тетеркины да орлии,
да журавлиные крыла…
То кулики полощут горло ей,
то сыч, бекас, перепела.
Тут лопухи, да хмель, да ельники,
орешник, черная ольха –
шумят густые новосельники
угодий русского стиха.
Под стать погоде переменчивой
то нежат, то ладони жгут,
объяты рифмой недоверчивой:
авось под дождик убегут!..
Но, верно, надо быть волжанином,
чтоб, как бурлаки, бечевой
идти, толкать плечом израненным
ее к той мете ветровой!

28 февраля, 1 марта 1994 г.

 

У дальней двери

Больной Некрасов… Кто измерит,
в беспечном разуме вместит,
что он уже у дальней двери –
той, за которой мрак горит.
Той, за которой свет чернеет, –
как это видимо извне…
Как влажен лоб! Рука слабеет.
И тени пляшут по стене.
Иван Крамской его рисует
в столь белых, чистых пеленах,
в каких и в гроб не стыдно… Дует
сквозь шторы. За диваном – страх:
забился в угол… Тонко мучит
в истомный час – вблизи утра…
А школьник маленький заучит,
что Муза – кровная сестра.
«Сестра народа…» – прошептал он.
«Сестра народа и моя!»
Чернеет крест на снеге талом.
Когда ж распалась та семья?

20 февраля 1994 г.

 

На какую из чаш?

Все судачат: какие деяния
положить на какую из чаш?..
«Я пою тебе песнь покаяния», –
он промолвил, неправедный наш.
И кружит над Отчизною грешною
этот скорбный, метущийся дух:
над ее широтою безбрежною
и над всякой из горьких прорух.
Над волнами ее перекатными,
стоном нив и покоем могил
веют ризы его: незапятнаны!
Он страданиями их отбелил.

21 февраля 1994 г.

 

И тем подобен он Гомеру

Таким ли был народ, иным ли,
чем он об этом прорыдал?..
Пред нами лик его задымлен –
приметен только пьедестал.
Задымлен лик того народа,
чье сердце – золото, чей вид
так прост, как русская природа:
лесок, овраг, а дух – летит!..
Но коль подумаешь о милых,
ничуть не знаемых в лицо,
густеет рожь, а на могилах
цветет Некрасова словцо.
Манит проезжая улыбка,
блестит соленая слеза.
Кричит ямщик, воркует зыбка,
пылает девичья краса.
Селенья… Чем вы знамениты?
Мороз, рекрутчина, страда…
Румянец русской Афродиты
как разглядел он в вас тогда?
И тем подобен он Гомеру,
певцу ахеян, мудрецу,
что знал возвышенную меру
и к богоравному венцу
возвел наш род…
И вот в страданьи
ты зришь не ярый гнев богов,
но знак охранной Божьей длани,
кровавый, тяжкий, но – Покров!
В сыром тумане нависает,
при первом солнышке горит…
Не знаем сами, как спасает тот стих, что сердце бередит.
Он добр, язвителен ли, строг ли,
но в нем навек впечатан лик:
незримый нам наш тайный облик
хранит поэзии язык…
Таким ли был народ, иль хуже, –
едины: Кто его создал,
и кто, стучась в мирские души,
возвел его на пьедестал.

22 февраля 1994 г.

1877 год

Пусть тетрадка выпала из рук –
рано ты ликуешь, преисподня!
«Я трудом смягчаю свой недуг», –
начертает он еще сегодня…
Он споет нам «Баюшки-баю»,
слыша голос матери усопшей,
песню предпоследнюю свою
выпуская из руки иссохшей.
Он споет, как мельниц жернова
хрустко перемалывают кости,
сыпля не мучицу, но слова, –
золотом наполненные горсти!..
Скажет, что, увы, на костылях
в этот раз к нему явилась Муза,
как к тому, кто век свой в бобылях
прожил, сам себе теперь обуза.
Сжалилась? Печали утолить
прибрела?.. В широкой мгле рассвета
горбится… Но как же позабыть
в вечность уходящего поэта?
Радости немного принесла
в темном, поистрепанном подоле.
Тоже, впрочем, жертва ремесла:
хворь – не хворь,
а точно баба в поле!
Он смутится: ведь читатель-друг
не поверит, что его работа
втайне от беснующихся мук
длится год, и год, и вновь полгода…
Только тень осталась от него.
А от жизни – считанные миги.
«Пододвинь перо, бумагу, книги!» –
жарко просит друга своего.
Господи, откуда ж эта страсть
в трижды обреченном человеке –
хоть бы звук у музыки украсть,
хоть бы луч – под сомкнутые веки!
А шагал, бывало, вдоль стерни,
целясь из охотничьей двустволки…
На селе – туманные огни.
За сугробом – спугнутые волки.
Видно, ближе к лесу отошли,
отдавая звездную дорогу
путнику в серебряной пыли,
что теперь ступает прямо к Богу.
Песню про венчанного царя
сложит он – про грешного поэта,
как, о русском рабстве говоря,
он стяжает ныне царство света.
Он простонет: «Тяжко умирать!»
Он попросит у земли прощенья.
Не скучай, полночная тетрадь:
вот еще клочок стихотворенья…
«Я трудом смягчаю свой недуг…» –
пишет он рукою терпеливой.
Смерть едва скрывает свой испуг.
Жизни не бывает несчастливой!
В час, когда не слышно ничего,
кроме целый мир объявшей боли,
так вот и приходит торжество
творческой, всевластвующей воли.

27 февраля 1994 г.

 

Татьяна ГЛУШКОВА

Оценить:
Читайте также
Комментарии

Реклама на сайте