На чтение: ≈ 26 мин.Революция и гражданская война выбросили на улицу около 6 миллионов человек – такую цифру приводит Большая Советская Энциклопедия. Несмотря на голод и холод, царившие тогда в стране, правительство круто взялось за решение этой проблемы: были открыты десятки приемников-распределителей и детских домов. В 1919 году с “вольной жизнью” распрощались 125 тыс. бродяжек, а в 1921-м в приютах обитали уже 540 тысяч юных граждан Cтраны Советов.
В конце ХХ века Россия вновь пришла к тому, с чего начинала. Это заметило даже правительство.
Президент Путин поручил Кабинету министров в кратчайшие сроки разработать комплекс мер для ликвидации беспризорности. Правда, глава государства тут же оговорился, что постреволюционная практика 1920-х годов уже, увы, не действует, так что, будьте добры, придумайте что-то новенькое. И правительство придумало, а в начале февраля рассмотрит свои идеи на одном из заседаний кабинета.
По данным Генпрокуратуры, на 1 января 2001 года в стране насчитывалось 2 миллиона беспризорников. Российский детский фонд полагает, что их – 3 миллиона, а движение “В защиту детства” берет еще выше – 4 миллиона. Разница эта вполне объяснима, ведь официальные органы учитывают только детей, попавших в поле зрения милиции: взятых в одну из облав, задержанных за воровство либо объявленных в розыск по заявлению родственников.
Столицей бродяжничества была и остается Москва: ежегодно, всеми правдами и неправдами, до столицы добираются 28 тысяч бездомных детей. Ровно половина из них – около 13 тысяч – так и оседают здесь: на вокзалах, свалках, в метро и туннелях теплосетей. Их основная “статья дохода” – сбор бутылок и цветных металлов, воровство и перепродажа краденого, попрошайничество, проституция, своеобразный рэкет – вымогательство денег у других детей.
По словам мэра Юрия Лужкова, в 2001 году милиция выловила 9 тысяч беспризорников и лишь 2% из них оказались москвичами. Всего же, по неофициальным данным, в Москве сегодня можно найти около 50 тысяч бродяжек.
В Санкт-Петербурге одни официальные инстанции утверждают, что в городе 1600 малолетних бродяжек, другие называют цифру 3000.
И, наконец, самая страшная цифра: 85 % беспризорных – это “социальные сироты”, то есть дети живых родителей.
Статфакт
По данным руководства ГУВД Москвы, рост преступности среди несовершеннолетних в прошлом году составил около 6%.
2 тысячи 258 подростков обвиняются в совершении тяжких и особо тяжких преступлений.
Из более чем 50 тысяч подростков, доставленных в столичные органы внутренних дел за совершение разного рода правонарушений, свыше 30 тысяч – приезжие.
Депутат Московской городской Думы Евгений Балашов предложил запретить детям (возрастной ценз не уточняется) появляться на улице без взрослых после одиннадцати вечера. Мэр Лужков предложение поддержал и развил. По его словам, ребенок, находящийся ночью на улице один, “должен становиться объектом интереса правоохранительных органов”. А если этот ребенок беспризорник, его “необходимо отправить в приют, помыть, накормить и уложить спать”.
Вокзал
Поезд опаздывает на полтора часа: где-то неподалеку от Москвы полным ходом идет ремонт железной дороги, составы стоят. Поеживаясь от утренней сырости – январь в этом году больше смахивает на промозглый март, – забиваюсь в небольшую нишу, благо в стенах Казанского вокзала их полно. И тут кто-то дергает меня за рукав. От неожиданности и подступившей к горлу тошноты едва не роняю пластиковый стаканчик с кофе: передо мной, как из-под земли, вырастает мальчишка лет восьми. Пахнет от него так, будто последний раз он мылся в прошлой жизни.
– Во-первых, я здесь сплю, а во-вторых, те-е-етенька, миленькая, дайте закурить, Христа ради.
– Мал еще, – от такой наглости ничего умнее сказать я не могу.
– Сама дура, коза недорезанная, – “обласкав” меня напоследок, мальчишка исчезает.
Разглядев в толпе встречающих серую милицейскую куртку, направляюсь прямиком к стражу порядка.
– Простите, а вы что, беспризорников не отлавливаете?
– А что, какие-то проблемы? – отвечает он вопросом на вопрос.
– Если попрошайничество и оскорбление – это проблема, то да, они у меня имеются, – ябедничаю я.
– Видите ли, пару лет назад новый закон вышел, по которому мы теперь имеем право задерживать только преступников, – начинает оправдываться милиционер, – воришек или, например, малолетних проституток, пойманных с поличным. Таких мы собираем и отвозим в ЦВИНП – Центр временной изоляции для несовершеннолетних правонарушителей. Если же ребенок просто болтается без дела – так это еще не преступление, задерживать его надолго мы не можем. Так, пару часов подержим в “обезьяннике”, накормим собственными бутербродами, объясним, что бродяжничать нехорошо, и отпустим на все четыре стороны. Советуем, правда, чтобы на глаза нам как можно реже попадались, но все равно всех своих “клиентов” знаем в лицо.
Детки в клетке
Метро
Еще пару недель назад, пока не началась массированная правительственная кампания “Уберем детей с улиц”, столичный метрополитен кишел маленькими чумазыми беспризорниками. Они спали в поездах, ходящих по кольцевой линии, или прямо на полу в переходах, в обнимку с шелудивыми дворняжками. В последнее время их почти не видно: не потому, что всех отловили, а потому, что, последовав мудрому совету старших, они предпочитают прятаться.
Тем не менее милиция ежедневно задерживает здесь до сотни беспризорников. Большинство детей больны: кожные и венерические заболевания, кишечные инфекции, туберкулез и даже ВИЧ здесь в порядке вещей.
Купив плитку шоколада, брожу по метро в поисках хотя бы одного “дитяти подземелья”. Ага, вот и он, примостился к уборочной машине и самозабвенно ковыряет в носу.
– Привет, шоколадку хочешь? – вложив в голос всю возможную ласку, но на всякий случай крепко прижимая сумку с документами к груди, спрашиваю я.
– А че надо? – подозрительно бросает он.
– Просто поболтать о твоем здесь житье-бытье.
– Пятьдесят рублей, – отвечает не моргнув глазом.
– Не хочешь, как хочешь, пойду поищу того, кому и шоколадка сгодится.
– Ладно, спрашивайте, – в следующую секунду мальчишка уже вовсю шуршит фольгой.
Вован, так представился мой новый знакомец, приехал, по его собственным словам, из Твери. Добирался в тамбурах электричек, пешком, а однажды какой-то сердобольный водитель, пожалев “заблудившегося” ребенка, даже провез его пару километров на машине.
– Из дому-то зачем ушел? – допытываюсь я.
– А че там делать. Маманя пьет, есть не дает, папаня дерется. Тоска. А в Москве, мне сказали, деньги под ногами валяются.
– И что, действительно валяются?
– Не-е-е, но если целый день в переходе сидеть, то “сотку” “срубить” можно. На милостыне.
На “заработанные” деньги Вовка покупает еду – себе и “начальнику”, главарю маленького клана, в который он входит. “Начальник” защищает его от членов враждебных кланов, но при этом взимает с каждого из своих подопечных таксу за возможность ночевать на конкретном вокзале, станции или помойке. Много денег, по словам Вовки, уходит на сигареты, водку и клей: токсикомания – любимая “шалость” беспризорного мира.
– Ты что же, тоже клей нюхаешь?
– Не-е-е-а, – неуверенно тянет Вовка и внезапно теряет ко мне всякий интерес.
Капитан Людмила Выставкина относится к своим девочкам по-матерински
ЦВИНП
Дорогу в Центр временной изоляции для несовершеннолетних правонарушителей при ГУВД Москвы многие журналисты “Учительской газеты” знают не хуже, чем дорогу домой. Два года назад мы приезжали сюда с новогодней сказкой и дарили детям волейбольные мячи. В середине января на собранные в редакции деньги были куплены тридцать пуховиков и шапок, столько же пар варежек и носков.
И вот мы вновь стучим в ворота ЦВИНПа: на сей раз привезли обещанные сладкие подарки – килограмм десять шоколадных конфет, пряников и печенья. Начальника ЦВИНПа, подполковника Александра Васильевича Назарова, уже который день осаждают журналисты. Вот и сейчас из кабинета выходят голландские газетчики. Оказывается, русскими беспризорниками интересуются и в далеком благополучном Амстердаме.
Да и не только в Амстердаме. В Британии фонд защиты детей, который возглавляет герцогиня Йоркская, уже не однажды проводил благотворительные акции в защиту и поддержку российских детей-бомжей.
– Всем мое мнение интересно, – жалуется Александр Васильевич, – а того люди не понимают, что я человек военный и говорить имею право только о том, за что лично отвечаю. Так что хоть вы не спрашивайте, пожалуйста, о том, как я оцениваю действия московской милиции и Российского правительства.
– Александр Васильевич, а что это за федеральный закон, на который сегодня все рядовые милиционеры “точат зуб”? Надеюсь, это не провокационный вопрос?
– Федеральный закон N120 “Об основах системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних” был принят в 1999 году. Если раньше к нам везли всех подряд: нищих, попрошаек, бомжей, просто потерявшихся детей – мы были крупнейшим в России приемником-распределителем, – то теперь можем принимать в ЦВИНП только тех ребят, которые попадают под административную или уголовную ответственность. Основанием для приема ребенка является отныне решение суда.
За тридцать суток, что ребенок находится под нашей крышей, мы, во-первых, устанавливаем его личность, настоящее место жительства, а после – либо отдаем родителям, либо направляем в спецшколу или спецПТУ. Сегодня у нас “гостят” 64 человека, но уже завтра их может быть и больше, и меньше.
Чем мы тут еще занимаемся? Выясняем, как и чем жили наши питомцы на воле. Если, к примеру, одна из наших девочек зарабатывала проституцией, узнаем, где и кто ее содержал. Всю полученную информацию о сутенере передаем в город, в ГУВД. Также выявляются и подпольные мастерские: ребят держат в подвалах и заставляют, например, что-то шить. Расплачиваются с ними едой.
Вручив Александру Васильевичу наш “сладкий груз”, отправляемся на экскурсию по ЦВИНПу. Раньше Центр занимал два просторных корпуса, но в ноябре вынужден был потесниться: одно из зданий освободили для социального приюта, который, правда, до сих пор так и не открылся.
За массивной дверью с “глазком” находится девичье отделение. “Хозяйка” здесь – капитан Людмила Юрьевна Выставкина, и.о. старшего воспитателя. Обаятельная молодая женщина – ей бы не форму носить, а в каком-нибудь дорогом французском бутике модной одежды с богатыми клиентами общаться.
– Девочки сейчас на занятиях, им объясняют, что такое уголовная ответственность, но, если хотите, я вам кого-нибудь приведу, пообщаетесь, – обещает Людмила Юрьевна.
Через несколько секунд передо мной сидит Катя. Ей четырнадцать лет, хотя на вид больше десяти не дашь: уж больно она маленькая и худенькая.
– Катюша, ты как тут оказалась?
– Деньги украла у своей опекунши, – едва слышно шелестит девочка.
Кате едва исполнился год, когда у нее умерла мать. Сначала девочку и ее старшего брата взяла к себе бабушка, но потом не стало и ее. И тогда детей взяла под опеку тетка, жена родного дяди. Несмотря на то, что у нее самой уже была дочь Юлька, молодая женщина решила не отдавать маленьких племянников в приют.
– Однажды к маме, я уже давно называю свою тетю мамой, она ведь нас с братом вырастила, – уточняет Катя, – пришли гости. Ну выпили они и спать легли, а на кухне осталась валяться чья-то куртка. Я подняла ее, чтобы на вешалку повесить, а из кармана выпала пачка долларов. Ну я и взяла оттуда три сотенных бумажки. Сама, если честно, не понимаю, зачем взяла. Руки в тот момент будто сами по себе жили. Потратила деньги на всякую ерунду: на колечки, браслеты, гамбургеры и мороженое.
Через несколько дней мерила мамино платье – она разрешает иногда свою одежду брать. Сунула руку в карман, а там – деньги. Взяла 580 долларов и две с половиной тысячи рублей.
– И что, почти на семьсот долларов мороженого накупила?
– Что вы, нет, конечно. У меня подруга есть, Ленка. Она так плохо одевается, бедно, у нее мама сильно пьет. Ну я ее и пожалела. Мы поехали на рынок, набрали Ленке платьев, сумку красивую, денег я ей дала, чтобы она себе вкусненького чего-нибудь купила.
Мама моя сначала не поняла, что это я у нее деньги таскаю. Сказала только, что тот, кто сбежит из дома, тот и вор. Я испугалась и сбежала. Потом, правда, все вещи, что Ленке купила, и деньги оставшиеся ей вернула. Но она все равно меня в детскую комнату милиции сдала. Уж как я у нее прощения просила, плакала, но она меня, по-моему, так и не простила. А я на нее и не обижаюсь – разве за такое прощают? Эх, если бы все можно было вернуть, никогда бы больше такого не сделала.
Пока Катерина рассказывает о том, что после спецшколы, куда ее увезут через пару недель, она хочет стать поваром или парикмахером, я внимательно разглядываю ее честные-пречестные глаза. И говорит она так убедительно-преубедительно, что, кажется, еще чуть-чуть, и за спиной у нее белоснежные ангельские крылья зашуршат, а над встрепанной головкой нимб воссияет.
– А здесь-то, в Центре, тебе как живется? Воспитатели не обижают?
– Нет, мне здесь нравится. К нам психологи приходят, вот недавно мы про любовь разговаривали, в разные психологические игры играем. Спортом занимаемся, слушаем музыку, поем, танцуем, учимся шить, готовить и накрывать на стол, смотрим в клубе кино. Знаете, я здесь общаться научилась, поняла, как это ужасно быть равнодушной.
Когда за Катериной закрывается дверь, Людмила Юрьевна начинает смеяться:
– Ой, артистка, ну чего только не напридумывает. Подружку она пожалела, платьев ей купила. Себе она их купила, а у нее прятала. Школу Катерина давно бросила, целыми днями по улицам болталась. А деньги, что украла, между прочим, чужие были. Мать их, наверное, до сих пор отрабатывает.
Тихонько, чтобы не мешать занятиям, входим в класс. Молодая воспитательница объясняет девчонкам, что уголовная ответственность наступает в России с шестнадцати лет. Лица у слушательниц скучающие, происходящее их явно не занимает.
– Пусть они здесь хоть чему-то научатся, – шепчет Людмила Юрьевна, – многие из них, представьте, несмотря на свои 15-16 лет, даже читать не умеют. У других же образование – три класса.
Внезапно одна из девчонок начинает горько рыдать. После короткого разговора становится ясно, что Анжелика, приехавшая из Ростова-на-Дону и долго побиравшаяся по московским вокзалам, очень соскучилась по дому.
– Вот чудная, – пожимает плечами Людмила Юрьевна, – еще вчера умоляла оставить ее в ЦВИНПе навсегда, так ей тут нравится. А сегодня, говорит, вспомнила, что в Ростове у нее парень живет, который наверняка каждый день ходит встречать ее на вокзал. И вот делайте теперь что хотите, но верните влюбленную дурочку домой.
Да, любовь дело серьезное, особенно когда вспоминаешь о ней от случая к случаю…
Следующее отделение – для мальчиков. Старший воспитатель, майор Ольга Юрьевна Дарий, гостям рада.
– Вот они, мои орлы, – не без гордости подводит нас к шеренге хмурых парней в одинаковых клетчатых рубашках, – воришки и хулиганы.
В этом отделении карантин: у одного из питомцев Ольги Юрьевны обнаружили кишечную палочку, из горбольницы вот-вот должна прийти машина “Скорой помощи”.
– Не вернется он к нам, – вздыхает Ольга Юрьевна, – из больницы сбежать – нет ничего проще.
И тут же поворачивается к изнывающему от нетерпения больному:
– Обещай, что вылечишься и вернешься. А то все твои конфеты у меня останутся.
– А вы мне их сейчас отдайте, – невинно улыбается малец.
– Ольга Юрьевна, а убийц или насильников у вас сейчас нет?
– К счастью, нет. Но я к вам сейчас мальчишку приведу: удивительно сочетание внешней красоты и внутренней дурости.
Тринадцатилетний Дима действительно похож на картинку. Блондин с голубыми глазами – такие в телевизионных роликах молочный шоколад рекламируют. Родом он из подмосковного Подольска. В ЦВИНП попал за то, что, по его словам, бил с друзьями стекла в теплицах. Нет, не совсем так: друзья били, а он рядом стоял. А сторож почему-то именно на него в милицию донес.
– Все они “рядом стоят”, – говорит Ольга Юрьевна, – а преступления сами собой совершаются.
– А другие мальчишки тут как оказались?
– Кто за что. Один машины чистил, другой магазины грабил, третий пылесос из окна выкинул, а он на крышу машины упал. Но я, честное слово, больше хулиганить не буду. Даже если старые друзья снова с собой позовут – откажусь. Правда. Мне бы домой, к маме побыстрее…
К маме, это, конечно, хорошо. Дима, правда, не знает пока, что маму он увидит еще не скоро. На папке с его делом твердым почерком написано – направить в спецшколу.
– Ольга Юрьевна, а как вы личности детей устанавливаете? Они ведь наверняка правду не говорят.
– Конечно, не говорят. Но опыт у меня, слава Богу, немалый. Десять лет все-таки здесь работаю.
Естественно, когда ребенок к нам попадает, он никогда сразу не признается, кто он и откуда. Либо не хочет возвращаться домой, либо за ним уже числится какое-нибудь преступление.
Однажды попался парень. Сегодня говорит, что он русский, из Калуги, завтра украинец, послезавтра – опять русский, но уже из Тамбова. И вот что интересно – сочиняют они виртуозно. Называют какие-то глухие деревни, названия которых действительно есть в справочнике административного деления. Откуда узнают названия – непонятно. А мы каждое его показание обязаны проверять, делать множество запросов, а это время и деньги немалые. Наконец я не выдержала и говорю: “У тебя есть десять минут, не скажешь правду, пеняй на себя”. Что бы я ему сделала, не знаю, но тут достаточно просто пригрозить. Он мне еще одну версию выдает, не менее фантастическую, а я, прислушиваюсь к его говору и понимаю, что на самом-то деле он из Таджикистана. И правда, когда он понял, что я все знаю, отпираться перестал.
Раньше тут в одном из кабинетов огромный кактус рос, и у нас присказка была – не скажешь правду, на кактус посажу. Действовало безотказно. Естественно, никто никого туда не сажал, но главное – пообещать.
…Скучной и однообразной жизнь юных ЦВИНПовцев не назовешь. К ним постоянно приходят психологи, а молодежные организации частенько проводят беседы об истории и будущем России. Воспитатели обучают их основам права, проводят политинформации, водят в местный клуб смотреть фильмы. Дети рисуют, есть здесь швейная и столярная мастерские. Здесь часто устраиваются концерты, любит бывать в ЦВИНПе театр “Страна чудес”, бывший уголок Дурова. Есть тут свой храм, и священники из “шефского” Даниловского мужского монастыря проводят службы. Скоро вновь заработает школа, закрытая осенью из-за отсутствия должного финансирования. Зданию, правда, не помешал бы ремонт, которого не было тут уже лет пятнадцать. И уж во всяком случае многие питомцы ЦВИНПа чувствуют себя здесь гораздо уютнее, чем дома, в алкогольных парах и вечных побоях…
…Возвращаюсь домой поздно. Встав на эскалатор в одном из переходов метро, чувствую на себе чей-то пристальный взгляд. Поднимаю голову – по соседнему эскалатору едет мой старый знакомый Вован. Нет, не он. Показалось. Опускаю голову. Прости, Вовка или как тебя там, шоколадки кончились…
Анна ХРУСТАЛЕВА,
Михаил КУЗМИНСКИЙ (фото)
Выбор читателей
Комментарии