Первые сто строк

Уж не помню точно, когда это было, в какой день и год, но помню, что происходило это в Киевском доме учителя – Театр на досках играл пьесу о судьях и подсудимых. Знаю точно, что это был не Дюренматт, кому эта тема болезненно не безразлична. Судьи кого-то судят за преступление, может быть, и несовершенное, хотя никто из публики не сомневается, что оно было-таки совершено, и всем им совершенно ясно, что это было именно преступление, а не слабая попытка защитить себя, уберечь свою жизнь, сохранить свое мнение, отстоять своих близких и друзей. Все похоже на заводской конвейер: судьи, отработав смену, уходят отдохнуть, подсудимые возвращаются в камеру, чтобы утречком снова вернуться в зал заседаний за и так ясным вердиктом. И если поначалу еще сохраняется какая-то иллюзорность объективного разбирательства, то чем дальше, то тем больше становится у судей дел и все меньше остается времени, дабы вникнуть в суть обвинения. Конвейер уже не просто быстро движется, он летит с адской скоростью, круша, перемалывая человеческие жизни, уже не слышны слова судей, только папки с делами, как черные вороны, слетают со стола на головы обвиняемых, погребая их заживо под собой. Но в какой-то момент адская машина останавливается, словно кто-то нажал невидимую кнопку, и повисает мертвая тишина. Только слышно, как где-то стучат то ли капли из неплотно закрытого крана, то ли дождь начался, то ли кровь стекает из чьих-то растерзанных тел. Мгновение, и, кажется, можно уходить из зала… И вдруг конвейер снова начинает двигаться, но в …противоположную сторону. Вначале медленно, а потом все быстрее и быстрее. Из-под груды бумаг восстают павшие жертвы, но теперь они в мундирах судей. Начинается все с начала. Только судят теперь тех, кто еще совсем недавно сам судил. И снова из-за бешеной скорости конвейера уже не слышны ничьи слова…
Вспоминая этот спектакль, я думаю о том, сколько нужно человеку, чтобы дойти до той точки, когда он начинает относиться к себе как к посторонней личности: захочет – уничтожит себя, захочет – помилует? Что должно такое произойти, чтобы человек стал безразличен сам себе? Нужно, чтобы он потерял самых близких людей?.. Смертельно заболел?.. Лишился своего дома и крова?.. Остался без Родины?.. Любая потеря невосполнима. Никто ведь не заменит нам ушедших отца и мать (с их уходом начинаешь понимать, что следующая очередь – твоя). Никто не заменит ушедших любимых, с которыми прожито не просто столько-то лет, а столько-то жизней, ибо для любящих людей каждое мгновение их любви – это целая жизнь, настоящая вечность. И никто никогда не заменит ушедших детей, с этим смириться невозможно. Но надо жить, как бы тяжело это ни было. Жизнь – это “одновременность неодновременного”, это амплитуда, когда в один и тот же миг “то падаешь, то летишь”.
…И все-таки самая страшная потеря – это потеря самого себя, отсутствие желания жить. У Мирабо есть замечательные слова, хотя и сказанные по другому поводу: “Какое право имели бы мы назвать себя людьми, если бы не стремились всегда и во всем добиваться успеха? Никогда ни о чем не говорите: “Это дело не стоит моих усилий” – и не думайте, будто оно вам не по плечу. Нет невозможного для человека, который умеет хотеть. Необходимо ли это? Без этого не обойтись”. И Бодлер говорил: “Мы обретаем силу, когда делаем над собой усилие”. Надо жить, что бы ни случилось… Надо очень хотеть жить…

Петр Положевец