Старая версия сайта
12+
Издаётся с 1924 года
В интернете с 1995 года
Топ 10

Не сотвори себе кумира. Нелегко любить тех, кто рядом

Учительская газета, №19 от 9 мая 2017. Читать номер
Автор:

Гораздо проще любить тех, кого рядом нет. Стены комнаты моего старшего сына были оклеены фотографиями Цоя, Кинчева, Джаггера, «Биттлз», Уитни Хьюстон, Стиви Уандера, группы «Чайф»… Как мои в свое время в студенческом общежитии – фотографиями Хемингуэя, Ремарка, тех же «Биттлз», Окуджавы…

На стенах комнаты моего старшего сына моего портрета нет. И портрета матери – тоже. В комнате моего старшего сына нет моей фотографии, но есть фотография дяди, который живет в другом городе. И профессию сын выбрал такую же, как у дяди, – юрист, что мне очень не нравилось: сухая, на мой взгляд, черствая профессия-схема, застегнутая на все пуговицы прокурорского мундира… Я вяло отговаривала сына от юридического. Он не сдавался и настоял на своем.И на гитаре сын стал бренчать, подражая дяде, хотя в доме есть фортепиано и папа мог бы показать ему пару-тройку пассажей из Листа. Сын не знал и не знает, что я ревновал его к человеку, которого недолюбливаю. Для его дядюшки жизнь – предприятие, приносящее прибыль или убытки, а для меня – ежедневное путешествие к самому себе. Не всегда, далеко не всегда «большое видится на расстоянии». Часто на расстоянии не видится главного. Но история моего старшего сына – зеркальное отражение моей собственной….В детстве у меня был пятнистый футбольный мяч. В нашем дворе такого больше ни у кого не было. Возможно, такого мяча не было и в десяти соседних дворах. Не знаю. Во всяком случае, я не видел, хотя знал все футбольные поля и площадки в округе, всех ребят, прилично игравших в футбол. Мяч мне подарил брат отца, дядя Сережа, в честь которого меня назвали. Через мяч я любил дядю больше, чем возможно любить племяннику дядю.К этой любви иногда ревновал отец. Этой любви иногда побаивалась мать, так как дядя вел веселую жизнь, а мать видела, что я подражаю дяде во всем. Наверное, дядя Сережа любил меня как сына, хотя, как любят собственных детей, он не знал и знать не мог – детей у него не было. Но дядя всегда угадывал мое настроение и знал, какие подарки меня обрадуют. Под Новый год и в дни рождения я получал гантельки, перевязанные лентой; хороший транзистор; коньки-«канадки» с приподнятой пяткой и высоким задником; теннисные ракетки для пинг-понга; клюшку с загнутым крюком… И это вот чудо – мяч в шахматную клетку.Родители дарили мне то, что считали необходимым и полезным в быту и в учебе, – дядя дарил то, о чем я тайно мечтал. Подарок родителей часто не отличался от рядовой, запланированной покупки – подарки дяди я помню до сих пор. Сорок лет спустя. И даже книга (дежурное подношение тех лет), даже книга, подаренная дядей Сережей, воспринималась как праздник, прочитывалась в первую очередь, казалась интереснее тех, что я читал раньше…Я помню стихи, которые дядя Сережа читал за праздничным столом: «Утром в ржаном закутье, где златятся рогожи в ряд, семерых ощенила сука, рыжих семерых щенят…» – нашего тезки Сергея Есенина. Меня бросило в жар от слова «сука», я считал его запретным, матерным. Но стол отреагировал зачарованно, и я понял, что даже бранное слово в устах любимого дяди звучит возвышенно. Или: «Я вас обязан известить, что не дошло до адресата письмо, что в ящик опустить не постыдились вы когда-то…» («Письмо женщине из города Вычуга» Константина Симонова). В стихах, которые читал дядя, всегда был сюжет. Была картинка жизни. Был короткий зарифмованный рассказ: у Есенина щенят утопил злой хозяин, а героиня Константина Симонова бросила мужа-офицера и ушла к другому, пока муж защищал от пуль ее, их любовь… Это вышибало слезу. Дядя знал, чего ждет «публика».Названий стихов я не знал, а спросить дядю стеснялся. Наутро я мчался в библиотеку и на память искал эти стихи, библиотекарь мне с радостью помогала. Находил. Выписывал. Учил наизусть.Я помню их до сих пор.Дядя Сережа к каждому семейному застолью готовил что-нибудь новое. Он был красив. Он играл на гитаре и пел модные тогда «Ландыши», «Ах, Тоня, Тоня, Тонечка…», «За фабричной заставой…» Он знал, что нравится женщинам. Он устраивал маленький спектакль, театр одного актера, и застолье превращалось в праздник. Он заводил уставших от жизни и службы, с серыми лицами рабочих и партийцев. С ним они начинали понимать, что не напрасно живут. Дядя прекрасно рисовал. В моем рукописном словаре английских слов против слова breeze (ветер) дядя нарисовал стареющего интеллигента, с которого слетела шляпа, седые волосы застигнутого непогодой прохожего, кажется, готовы были облететь, как листва, гнулась под ветром молодая березка… Это был ветер, его ни с чем не спутаешь. Иллюстрация слова была наиточнейшей и укладывалась в размер этикетки спичечного коробка. Это было талантливо.Как, скажите, я мог не любить брата своего отца?Дядя был автомобилист, рыбак, охотник. Все давалось ему одинаково легко, даже играючи. А мой отец, казалось, живет тяжелее, натужнее, с меньшей любовью к жизни, с меньшим размахом… Я был уверен, что отец проигрывает своему младшему брату по всем статьям.Боже, как часто дети несправедливы к своим родителям! Они рассматривают их под микроскопом собственного эгоизма, придираясь к каждому прыщику на их биографии. А кумиров любят слепо.Писатель Евгений Богат рассказывал мне, как у него прихватило сердце. В доме были только он и взрослая дочь. Писатель попросил дочь сделать ему укол. Дочь отказалась:- Я не умею!- Ты же проходишь в школе медицину. Чему вас учат? – возмутился отец.- Я могу сделать, например, рентген глаза, – высокомерно сказала дочь. – А с мелочью я не связываюсь…Есть в этом ответе взрослой дочери что-то символическое – часто наши дети не видят элементарного в погоне за эффектным. Не могут, не способны заметить того, кто рядом, кто убирал из-под них горшки, кто не спал ночами у их колыбели, кто… Да что там! Я уже сам был молодым папашей, когда узнал, что отец носил меня «на горшок» чуть ли не до пятого класса. На руках. Сонного. Шел сам и прихватывал по пути меня. Так я во сне делал необходимое, не прекращая спать, не прерывая сладкой паутинки детского забытья. Отец нес меня по спящей квартире и целовал на ходу. Мне рассказывала об этом мама. А днем он снова был строгим и требовательным ко мне.Наши дети часто любят кого-то (пусть даже хорошего, доброго, но чужого им человека) за его слова. А нас, родителей, оценивают (в основном) не по словам и поступкам, а по зарплате.О каком-нибудь Джоне Ленноне или Фредди Меркьюри они знают больше, чем о собственных родителях. Я не говорю уже про дедов, прадедов, прапрадедов… А ведь в них, наших детях, течет их, пращуров, кровь, а не кровь кумиров… Мы любим своих детей такими, какие они есть – они любят нас такими, какими мы могли бы быть. Часто дети не согласны с формулой: «отцов не выбирают». Кажется, они хотели бы иметь выбор. Это обидно, но это нормально. Так они устроены. До поры до времени…Так вот – мяч, пятнистый, пижонский футбольный мяч, подарок дяди. Вернемся к нему. Я давал его всем, кто попросит. Я сидел и занимался, ребята подходили под балкон, кричали, звали во двор. Если я мог, выходил, и мы рубились в футбол до темноты. Если не мог (а так было чаще), бросал ребятам мяч с балкона. Они всегда мне его возвращали.Не вернули однажды. Прибежали затемно, в слезах: «Мяч взял Эдик» (местная «шишка», жестокий, озлобленный парень с двумя судимостями, почти сирота, сын сосланного поволжского немца). Я пошел выручать мяч сам. В доме были гости, дядя в том числе.Эдик лупцевал мячом о кирпичную стену. Сыпалась штукатурка, звенели рамы… Я попросил мяч. Эдик не замечал меня. Я попросил еще раз. Кривая усмешка. Еще. Злобный взгляд: «На, держи…» Он остановил мяч у своих ног и, как только я приблизился и наклонился, чтобы взять его, со всей силы пнул по мячу мне в лицо. Нокдаун.Я пришел домой с распухшим от боли и слез лицом. Без мяча. Дядя, узнав, в чем дело, остался сидеть за столом. Наверное, у него по программе было чтение Блока или романс. Со мной во двор пошел отец. Мяч сиротливо лежал в стороне. Эдик покуривал в компании такой же шпаны. Их было много – отец один.Такого я его еще не видел. Отец просто размазал, уничтожил Эдика. Отец бил его молча, сосредоточенно. Лязгали зубы и скулы, Эдик валился с ног, пытаясь спастись лежкой, но не мог упасть, его подбрасывали снизу два ужасных молота…Шпана безмолвствовала. Никто даже не вякнул. Все были парализованы праведным гневом моего отца, уже немолодого.- Принеси мяч и извинись, – сказал отец. Эдик стоял на четвереньках, как поверженный боксер. Я спас его от полного позора, схватил мяч и утащил отца.«Твой нежный стан, шелками схваченный…», – читал за столом дядя, когда мы вошли.В тот момент я любил его не меньше, чем прежде. Но отца любил уже намного больше…Названий стихов я не знал, а спросить дядю стеснялся. Наутро я мчался в библиотеку и на память искал эти стихи, библиотекарь мне с радостью помогала. Находил. Выписывал. Учил наизусть.Боже, как часто дети несправедливы к своим родителям! Они рассматривают их под микроскопом собственного эгоизма, придираясь к каждому прыщику на их биографии. А кумиров любят слепо.Мы любим своих детей такими, какие они есть – они любят нас такими, какими мы могли бы быть. Часто дети не согласны с формулой: «отцов не выбирают». Кажется, они хотели бы иметь выбор. Это обидно, но это нормально. Так они устроены. До поры до времени…


Читайте также
Комментарии


Выбор дня UG.RU
Профессионалам - профессиональную рассылку!

Подпишитесь, чтобы получать актуальные новости и специальные предложения от «Учительской газеты», не выходя из почтового ящика

Мы никому не передадим Вашу личную информацию
alt
?Задать вопрос по сайту