Мы боролись, и потому выжили

​С Виталием Михайловичем Соколовым меня познакомил председатель профсоюзной организации Калининского района Санкт-Петербурга Александр Афанасьев. Виталий Михайлович сразу согласился нас принять, хотя пожаловали мы, прямо скажем, как снег на голову, предупредив о приезде буквально за час. Но упустить возможность пообщаться с человеком, пережившим блокаду, историком, учителем, я просто не могла. Знакомимся, усаживаемся за прямоугольный стол в центре большой комнаты, а на нем множество черно-белых фотографий, и в каждой – воспоминания, воспоминания… Виталий Михайлович рассказывает, я записываю, изредка задавая уточняющие вопросы. Удивляюсь, радуюсь, скорблю вместе с ним.

Война. НачалоМне было 12 лет, когда началась война. Наша семья жила у завода «Электросила» на улице Решетникова, но немец подошел к Пулкову, и мы оказались в прифронтовой зоне. В 24 часа выехали в район Черной речки в Ленинграде, в квартиру маминого брата, который эвакуировался как специалист. Мы – это мама Анна Дмитриевна, старший брат Юра и я. Отец Михаил Васильевич трудился на строительстве Лужского оборонительного рубежа.НалетыПомню два налета на наш дом в Ленинграде в начале ноября 1941‑го. В шесть утра начали падать зажигательные бомбы, они попали в здание завода художественной краски, находящегося рядом с нами, и завод запылал. Приехавшие пожарные набирали воду прямо из Черной речки и из шлангов тушили огонь.Отец уже вернулся в город после строительства рубежа, в то утро мы собирались за дровами, нам полагалось по ордеру всего четверть кубометра.В десять утра начался второй налет, и мы зашли в парадную переждать. Бомбы падают тяжело – бум, бум! Одна попала в наш дом. Зацепила фронтон, на котором были изображены белые лебеди, плавающие в пруду, и разорвалась внизу, у гранитной чаши фонтана. Фонтан был побит осколками, эти смертоносные осколки скосили и пожарных: один, второй, третий уже лежат на земле, а из пробитых шлангов хлещет вода.Но на бомбы и снаряды мы, мальчишки, «поплевывали», они нас не очень пугали. Как многие сверстники, во время воздушной тревоги я бежал не вниз прятаться, а на чердак, чтобы тушить при необходимости зажигательные бомбы. Знал, как работать клещами, чтобы вовремя ловко схватить ими зажигательную бомбу и бросить ее в песок, он тоже был припасен на чердаке.Но на наш дом ни одна «зажигалка» не упала. Дом был небольшим, трехэтажным, и очень красивым. Он был построен перед Первой мировой войной и до революции принадлежал офицеру, а в советское время поделен на небольшие квартиры.ГолодКогда мы переехали на Черную речку в сентябре, никакого голода не было. Я еще голубей хлебными крошками кормил. Иногда поймаю голубку в ладошки, подержу немного и отпущу. Потом, в разгар блокады, часто думал: зачем же я отпускал голубей? Можно было их есть!Вскоре мама сказала мне и брату: «Ребята, у нас никаких запасов еды нет. Давайте перекапывать картофельные поля». На окраинах города они были. За день килограмма два-три удавалось накопать с уже убранного поля. Но таких желающих было много. Вскоре уже ничего найти не удавалось.Что же делать? Вспомнил про поля, где росла капуста. Кочаны уже срезали, но кочерыжки-то должны остаться. Но когда пришел, все уже было подобрано. Остались в земле небольшие ростки неподнявшейся капусты, я их нарезал и принес домой, съели и их.Недалеко от нашего дома росли дубы, мы стали собирать желуди, даже это оказалось непросто. Пороюсь в листьях, штук 10-12 найду, но и здесь конкурентов много. Желуди оказались очень невкусными, пробовали их жарить, варить – не помогало. Помню, я тогда удивлялся: почему же их свиньи так любят? Но и желуди закончились.Тогда решил попробовать есть стручки желтой акации. Наберу их, дома вышелушу, мама суп сварит. Только позже, после войны, я узнал, что желтая акация ядовитая.Однажды зимой на набережной Невки увидел красивую птичку, она сидела и не улетала, оказалось, замерзла. Взял я ее и начал рассматривать. Это была синица. Домой принес синичку вместе со стручками, птичку мама ощипала и сварила суп.Мой отец, когда вернулся в город после строительства рубежа, был зачислен в МПВО – местную противовоздушную оборону, также в его обязанности входил осмотр квартир: не умер ли там кто-то? Иногда вымирали целыми семьями, и об этом некому было сообщить. Собирали покойников и на улицах. В нашем районе их отвозили на Серафимовское кладбище и хоронили в братских могилах.Как-то отец купил по случаю две бутылки олифы. Стали на ней жарить хлеб, добавлять в еду, а потом начали мочиться с кровью. Но случались и удачи. Мама однажды выменяла свои часы у какого-то летчика на 5 килограмм 300 грамм хлеба!Одной нашей родственнице, тете Кате, знакомые в блокаду отдали овчарку. Хозяева очень ее любили, но ближе к зиме 1941‑го кормить собаку стало абсолютно нечем, а съесть овчарку тоже не могли – родное существо. Мой отец ее убил и разделил с теткой поровну. Мама решила, что собаку мы есть откажемся, поэтому схитрила: «Ребята, я оленины достала». Мы все поняли, конечно, но съели и собаку.За хлебомВ конце сорок первого норма хлеба снизилась до 125 грамм для детей, иждивенцев и служащих. Самым сложным оказался конец февраля 1942 года. Помню, как три дня не давали хлеба. Все потому, что водопровод замерз, а для выпечки хлеба нужна вода. Женщины потом по несколько человек везли бочки с водой, набранной в Неве, для его выпечки.В феврале 1942‑го мне исполнилось 13 лет, в этом возрасте обычно радуются новому дню рождения и своему взрослению. Но до 13 лет я получал детскую карточку, это 125 грамм хлеба в день. А с 13 лет начал получать иждивенческую, это те же 125 грамм, но разница в том, что на детскую карточку очень редко, но выдавали пшеничный хлеб. Иждивенцам он не полагался. Это же такая ценность была – белая мука! Но о ней теперь пришлось надолго забыть.За хлебом я ходил в булочную, расположенную рядом с военно-морской академией. В ее здании в блокаду поселилось очень много людей, оставшихся по той или иной причине без жилья, среди них была особенно высокая смертность.Чтобы попасть в булочную, мне нужно было пройти под аркой рядом с военно-морской академией. С одной стороны арки проход, с другой – трупы, уложенные друг на друга… Сначала мне, мальчишке, было страшно, но и к этому пришлось привыкнуть.Помню дома с черными и рыжими полосами вдоль наружных стен. Черное – копь, рыжее – отходы. Туалеты не работали, сил выносить не было, все выливалось на улицу и застывало на стенах, неприглядно раскрашивая жилые дома.Первая зеленьПосле тяжелейшей зимы 1941-1942 годов весной стало немного легче, трава появилась, ее можно было есть. В памяти запечатлелась такая картинка – контуженный на фронте юноша, совсем еще мальчик, которого списали по ранению домой, на коленках щиплет едва выросшую траву. После войны я не раз слышал от жителей других городов: «Подумаешь, мы тоже в войну крапиву ели». Но у нас и крапивы было не найти, ей просто не давали вырасти в Ленинграде.Потом всю свободную землю в городе, особенно на окраинах, перекопали под огороды. Сажали самые разные семена, из которых могло вырасти что-то съедобное. У нашего дома тоже появился огород, земля здесь была хорошей. И маме из свежих картофельных очисток, раздобытых где-то, удалось вырастить немного картошки.ШколаВ школу в первую зиму блокады я практически не ходил, да и старший брат, ученик седьмого класса, после того как пару раз попал под артобстрел, тоже перестал ходить.А с апреля 1942‑го учителя стали обходить дома, квартиры и приглашать детей в школу. Настоящее геройство! Они же делали это после работы, совсем обессиленные.В школу №116 на Сердобольской улице я пошел 3 мая 1942 года. Учеба всегда давалась мне легко. Мама с раннего детства приучила нас к чтению, часто покупала небольшие детские книжки: «Каштанка», «Дед Архип и Лёнька», стоившие ровно три копейки. В основном тогда дети только в первом классе буквы изучали, а я в первом классе уже свободно читал и хорошо считал в уме.Но чему и как учили весной 1942‑го, я абсолютно не помню. Зато помню перемену. Звонок звенит, ребятишки вскакивают и бегут в столовую – там выдают чай и хлеб. А почему бегом, да потому что они могли ухватить довески хлеба, которые лежали отдельно и в общем доступе. Стараюсь бежать, а сил нет. Сам-то рвусь вперед, а ноги сзади плетутся, падаю, встаю, опять бегу, опять падаю…Первая зарплатаВ нашем доме жил какой-то начальник. Он заметил, что я мальчишка неглупый, и с июля 1942‑го года определил меня учеником повара в столовую №43. «Вот удача!» – подумают многие. Но меня там абсолютно ничем не кормили. Моя работа заключалась в том, чтобы мыть овощи и котлы, в которых готовили пищу. Я выскабливал то, что оставалось в котлах, перед тем как их мыть. Хоть немного, но поем.В июле из овощей у нас была только хряпа. Это верхние, зеленые листья капусты, которые обычно обламывают и выбрасывают. Но из них тогда готовили дополнительное питание, варили щи. Лист этот есть было для меня почти невозможно: еще не прошла цинга, и зубы сильно шатались.Через месяц меня сократили, но зарплату как ученику выплатили. Она была совсем маленькой, да и деньги тогда в Ленинграде почти ничего не стоили. Приношу домой, а мама говорит: «Давай твою первую зарплату отошлем бабушке, в Костромскую область, пускай она порадуется!» Представляю, как бабушка была рада, не деньгам, конечно, а за внука.Мои обязанностиВо время блокады в мои обязанности входило обеспечение нашей семьи водой и дровами. Утром в зимнее время я брал санки, привязывал кастрюли и шел к Неве. Прорубь с высокими обледенелыми краями. Я ложусь, чтобы достать воду, и прошу, чтобы меня держали за ноги, чтобы не скатился. Меня держат, я начерпываю воду и везу ее домой.Спать ложился в валенках, фуфайке и зимней шапке, завязанной под подбородком. В квартире стояла буржуйка, отлитая из чугуна. Но ночью буржуйку не топили – экономили дрова. Они в те холодные зимы, без отопления и электричества, были огромной ценностью. Моя задача была заготавливать для буржуйки дрова. С дровами тоже было непросто. Где их взять? В Ленинграде в блокаду никто деревья не рубил, поэтому все парки сохранились.Начал размышлять, искать повсюду. Вот и военно-морская академия за высоким длинным деревянным забором. Беру топорик, ножовку, веревку и иду пилить, вязанку свяжу и домой.Несколько недель так заготавливал дро­ва. Потом на дрова пошли слеги – брусы между столбов. Когда и слеги закончились, дошел до столбов, но я-то тощий, пилить их было почти не под силу.Дважды мне даже удалось дрова обменять на хлеб. Вязанку – на сто грамм хлеба. Так нужно было тепло зимой!Наши «университеты»В 1942 году был объявлен набор в ремесленное училище. Мы с братом отправились туда, чтобы получить профессию. Вместо экзаменов – медкомиссия. Меня в ремесленное училище не приняли. Голод, олифа и желтая акация сделали свое дело. В своей медкарте я прочел: рост 144, вес 29 кг, гипертония, цинга, дистрофия. Поэтому я остался в школе.А Юру все-таки приняли в училище, но он был слабее многих, кто там учился. В ремесленном действовало право сильного, а слабого, как мой брат, могли ударить, отобрать пайку. В документальных фильмах показывают людей из Освенцима, так он выглядел еще хуже. Вскоре от истощения Юра попал в больницу. Сразу после больницы он пришел в столовую, где я тогда работал, раздатчица посмотрела на него и заплакала. А потом принесла ему тарелку каши.В середине января 1943 года началась операция «Искра» – силами Волховского и Ленинградского фронтов блокада была прорвана. После прорыва всего за 18 дней у берегов Ладоги выстроили железную дорогу, по которой пошли поезда в Ленинград.Отца к этому времени по состоянию здоровья демобилизовали. 27 января 1944 года мы всей семьей сидели и пили травяной чай. В это время по радио сообщают: «Ленинград полностью освобожден от блокады!» «Теперь хлеба поедим», – говорит отец. А через 10 дней он умер – сказались последствия голода. Мы хоронили его в гробу и в отдельной могиле, а не в братской, как тех, кто умер в городе в 1941-1942 годах.Брат выправился, окончил после училища индустриальный техникум, стал мастером. Потом поступил в электротехнический институт.А я сначала поступил в вечернюю школу, чтобы побыстрее начать работать, и устроился на завод учеником электрика, в 1945 году всего в 16 лет стал электромонтером. Рабочая профессия, хорошее знание электрики очень пригодились в моей последующей профессиональной деятельности.Любовь к истории и археологии привела меня в педагогический институт имени Герцена на исторический факультет. Но проучился я всего три года. Отучившись два курса на дневном отделении, перешел на заочное и сдал все три курса за один год.О любви к педагогике и археологииИнвалидность, которую я мог получить в 20 лет, оформлять не стал и просто забыл о ней. Решил сам заниматься оздоровлением: составил жесткий режим, закалялся, зарядку делал на свежем воздухе даже зимой. Женился, родились две дочки.Первым местом работы после института стала 98‑я школа в городе Шувалове. Сначала мне доверили вести уроки труда, а через год я начал преподавать историю и заниматься патриотическим воспитанием. До сих пор ученики из моей первой школы иногда звонят, поздравляют с праздниками.Потом в 1965 году из-за болезни младшей дочери Людмилы, которой врачи рекомендовали пожить за городом и поправиться на парном молоке, переехал с семьей в Приморск. Стал директором школы-интерната, где отработал пять с половиной лет.Устав от административной работы, устроился учителем в школу №94 Выборгского района Ленинграда, затем долгое время работал в 158‑й школе. Наконец я смог реализоваться как исследователь, археолог! Теперь ни один отпуск не проходил без экспедиций, в которые я брал своих учеников. «Виталий Михайлович, куда мы поедем в следующий раз?» – спрашивали дети сразу после очередного нашего путешествия.Обычно в экспедиции мы работали четыре часа после завтрака, а потом отдыхали: купались, рыбу ловили, проводили игры. По утрам делали зарядку, вечером читали приключенческую литературу вслух.О наших археологических экспедициях писали во всех ленинградских газетах. Например, о стоянке древнего человека, которую мы нашли на берегу Суздальского озера. Хорошо помню, как это было. Дети сначала принесли в школу наконечник стрелы. «Неолит, явный неолит», – подумал я, разглядывая кремневый наконечник. Вскоре еще один мой ученик нашел кремневый отщеп и ножевидную пластинку с ретушью.Если учесть, что это место еще при Блоке было посещаемо (помните: «Над озером скрипят уключины и раздается женский визг» – это о том озере написано), тем более удивительно было обнаружить там стоянку!Помимо длительных экспедиций я за свою учительскую жизнь провел более ста походов выходного дня вместе с учениками разных школ.Многие из своих находок, добытых в археологических экспедициях, передал в институты зоологии, этнографии и антропологии.Последним местом работы стала должность специалиста по охране труда отдела образования Калининского района, где я проработал до 83 лет. Опять пригодилось хорошее знание электрики! Думаю, не одну жизнь спас на этой работе и много опасностей предотвратил, когда обнаруживал оголенные провода под напряжением в детских садах и школах.Я человек неравнодушный ко всему. Во всех школах, где мне приходилось работать, проводил уроки Мужества, занимался патриотическим воспитанием. И по сей день при любой возможности стараюсь проводить беседы с учениками старших классов. Это для меня отдушина. Говорю ребятам о блокаде и войне, прошлом и нынешнем времени, о пошлости, которая нас одолевает, цитирую великих поэтов и писателей. И обязательно привожу слова Гете: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой». Мы боролись, поэтому остались живы.Записала Наталья ВОРОНИНА