Есть один смысл жизни – поэтический. Александр КУШНЕР

Александр Кушнер учился в Ленинградском педагогическом институте имени Герцена, преподавал в школе русский язык и литературу. Со временем поэзия стала основным делом его жизни, тем не менее назвать его бывшим педагогом язык не повернется. Потому что учитель – не профессия, а призвание. В этом убедится всякий, кто внимательно прочтет стихи Кушнера. И дело не в дидактике, а в том, что поэт, так же как учитель на уроке, никогда не устает открывать перед читателями светлые грани бытия.

– Александр Семенович, были ли у вас иллюзии, с которыми пришлось со временем расстаться?

– У всех нас, наверное, были иллюзии. Нам казалось, что на Западе жизнь существенно лучше и что если бы у нас была другая власть, то мы бы моментально стали такими же цивилизованными европейцами, как французы или англичане. Но оказалось, что все не так просто. И на Западе есть свои проблемы. Мне, например, не нравится, как Запад сдает свои позиции, и с этой пресловутой политкорректностью все никак не могут расстаться, более того, всячески на ней настаивают, и для Европы это может кончиться катастрофой. Что касается нашей жизни, я продолжаю считать, что все, что произошло семнадцать-двадцать лет назад, к благу. Хорошо, что мы ушли в другую сторону от советской власти, я всегда об этом мечтал. Понятно, что мы были несколько наивны, полагая, будто все быстро изменится к лучшему. Разумеется, Россия с ее историей, привычками, климатом, отсутствием демократических навыков так быстро преобразиться не может. И все-таки происходят перемены, я рад им, хотя, конечно, «небо в алмазах» так быстро, как нам бы того хотелось, мы не увидим.

– Это в жизни, а в литературе?

– Если говорить о литературе, то здесь, увы, произошли для меня досадные неожиданности. Выяснилось, например, что наша «самая читающая» публика вовсе не такая уж читающая, как мы думали. Не хочется связывать любовь к чтению с отсутствием свободы, но, наверное, так оно и было на самом деле. Не было свободной публицистики, поэтому люди читали прозу и даже стихи. Хорошо, что теперь есть публицистика, хотя, к сожалению, в последнее время она не слишком свободна, но все-таки в статьях можно многое сказать. Поэтому стихи на общественные, гражданские темы сегодня не нужны. Поэзия занимается своим прямым делом – ведет интимный разговор с человеком об очень важных личных вещах: о жизни и ее смысле, о смерти, любви, искусстве, природе… Но тиражи упали, книги до провинции не доходят. Издатели не горят желанием отправлять книгу куда-то далеко, ограничиваясь в основном Москвой или Петербургом – все тиражи оседают здесь. А с другой стороны, издано так много прекрасных книг, что глаза разбегаются и трудно бывает найти нужную книжку.

В том, что упал спрос на художественное слово, виноваты не только издатели, во многом формирующие вкус публики, но и сами литераторы – прозаики и поэты. Плохо пишут, растеряли профессиональные навыки, угождают нетребовательному вкусу. Сегодня любой графоман, имея деньги, может издать книгу за свой счет – и вот выходят сотни сборников стихов на самодеятельном, дилетантском уровне.

– За каждым вашим стихотворением чувствуется большая работа. С одной стороны, ее не видно – стихи легкие, музыкальные, удивительно гармоничные. С другой – невозможно поверить, что они сами рождаются столь совершенными по форме. Как вы работаете?

– Поэтический труд – счастливый труд. Стихи, даже самые мрачные, когда ты их пишешь, внушают тебе радость. И эта радость передается читателю. Можно сказать, что у нас на полке стоят не стихи, а солнечные батареи, столько энергии они заключают в себе. Нельзя садиться за стихи в раздражении или унынии, нельзя писать стихи спустя рукава. И при всем доверии к тому, что называется вдохновением, нельзя терять контроль над тем, что выходит из-под пера. Нужно уметь посмотреть со стороны на то, что написано тобой. Стихотворение должно «отлежаться», к нему надо вернуться через день или два.

Ну и, наконец, талант нельзя подделать, это врожденное свойство. Поэтический дар – редкий дар, такой же редкий, как, например, музыкальный. Еще Мандельштам написал в свое время статью «Армия поэтов», где в ужасе говорил об огромном количестве людей, пишущих стихи и в то же время не любящих, не знающих, не читающих стихи. «Прирожденные нечитатели» – так он их назвал. И предпочитал таким поэтам знающего читателя. «Читателя, советчика, врача! На лестнице колючей разговора б!» Ну а сегодня поэтов-нечитателей еще больше.

– Кто ваш главный судья? Кому вы читаете «новорожденное» стихотворение?

– Прежде всего жене, она любит стихи и замечательно их понимает. Всю жизнь, как филолог, занимается русским стихом, русской поэзией. А кроме того, сама пишет стихи тоже. Полюбили мы друг друга именно на этой почве. Это случилось давно и, слава богу, продолжается. Есть кому показать стихи, и проверить себя, и убедиться в своей правоте. У меня немало друзей, которым я иногда показываю стихи, это тоже в основном люди пишущие. Но главный оценщик – время.

– Как вы относитесь к своей достаточно большой известности?

– Мы привыкли ругать современную жизнь, цивилизацию, XX и даже XXI век, который едва начался, и не хотим признать, что наше время нам дало некоторые поблажки, льготы, преимущества. Их мы почему-то не замечаем. Одной из таких поблажек я считаю долголетие. Вот представьте: Баратынскому всего 40 лет, а молодые московские друзья-любомудры называют его седовласым старцем. Пушкин к 30 годам уже начинал прощаться с жизнью. А нам несказанно повезло – собственно говоря, это началось даже не с нас, а с предыдущего поколения. При всех ужасах ее жизни Ахматова дожила до 76 лет, Пастернак тоже до 70… За этот большой срок поэт успевает многое сделать и даже увидеть какой-то результат – воспитать своего читателя. Это очень важно. У Пруста есть такой вымышленный персонаж – прозаик Бергот. Пруст говорит, как оригинальна, ни на что не похожа, неожиданна его проза, но за годы своей жизни он сформировал вкус у читателя, пришло понимание. Появились ценители и знатоки Бергота. Так же происходит, наверное, с некоторыми из нас. В то же время не надо терять чувство юмора и носиться с собой, нельзя всерьез воспринимать похвалы, потому что только время все расставляет по местам. Вот был никому не известный поэт Иннокентий Анненский, при жизни издавший всего одну книжку, да еще под псевдонимом. А посмертная его книга «Кипарисовый ларец» оказалась одной из лучших в нашей поэзии. Я думаю, что нет ни одного потерянного поэта. То есть, как бы неудачно ни сложилась чья-либо судьба, даже если при жизни человек был совершенно неизвестен, потом обязательно найдется кто-то, кто «вытащит» забытое имя, опубликует стихи, если они действительно хороши. Так было со многими. Согласитесь, нет ни одного подлинного поэта в XIX веке, которого бы мы не знали. Да и про первую половину двадцатого можно, наверное, сказать то же самое. Примеров тому много – сравнительно недавно «извлекли» из забвения Бориса Садовского, Софью Парнок, Марию Шкапскую…

– Кто вам особенно дорог из поэтов XIX века?

– Кроме Пушкина, конечно, Баратынский. Но и поздний Вяземский тоже. И, разумеется, Фет. При жизни его считали второстепенным поэтом, а теперь многие называют (и совершенно справедливо) гениальным, никак не ниже Тютчева. Я люблю обоих. Фету я благодарен за его поэтическое бесстрашие, за ту особую музыку, мелодичность, что слышится мне в его стихах. Недаром его так любил Чайковский. У меня есть стихи, обращенные к нему, приведу из них последнюю строфу: «…И когда на ветру молодые кусты / Оживут, заслоняя тенями тропинку, / Кто б пылинку смахнул у него с бороды, / С рукава его преданно сдунул соринку?»

А ведь в XIX веке было принято относиться к Фету свысока. Боже мой, что о нем писала, как над ним издевалась прогрессивная критика! На 10 лет он совсем замолчал. Надо сказать, что и в советское время многие не только критики, но и поэты пожимали плечами, говорили о нем пренебрежительно. Очень многое сделал для возвращения Фета мой старший друг, филолог Борис Бухштаб, принадлежавший к младшему поколению формалистов.

Кстати, надо сказать, что и Тютчев в свое время был оттеснен на дальний план, полузабыт. Его воскресили символисты, тот же Брюсов. А если бы не одобрительное высказывание Владимира Ильича о Тютчеве, то и не знаю, как бы его публиковали в советское время с его идеями, с его православием, государственностью, сочувствием самодержавию.

– Знание не только литературы, но и всей мировой культуры сквозит в каждом вашем стихотворении. Скажите, эрудиция и филологическая искушенность мешают или, напротив, помогают поэту?

– Мне знания не мешают. Кроме того, я не считаю себя высокообразованным человеком. Кое-что, конечно же, читал. Наверное, прочел больше, чем Пушкин, хотя бы потому, что живу значительно дольше его. Но, разумеется, многого не знаю. Например, плоховато знаю историю, не говоря уже о математике или биологии, иноязычная поэзия во многом мне недоступна. Нет, мне есть на что пожаловаться, есть причины быть собой недовольным. И все-таки стихи, проза, живопись, музыка всегда были для меня такой же естественной частью жизни, как природа. Вообще считаю, что искусство – это часть природы, так же как человек – ее дитя, поэтому никогда не противопоставлял их друг другу. И любая ссылка на живопись или на стихи другого поэта в моих собственных стихах так же естественна, как и упоминание о каких-нибудь городских или пейзажных реалиях и подробностях.

– Александр Семенович, ваше внимание к пейзажу, ландшафту и ко всему, что вас окружает, трудно не заметить…

– Ну что ж, в одном моем стихотворении сказано: «Поэзия, следи за пустяком, / Сперва за пустяком, потом – за смыслом…» Подробности, детали – это главное, в них кроется смысл. Какая-нибудь дырочка от пепла, упавшего с сигареты, может напомнить человеку о многом, например о Венеции… «Как тут не закурить? Но веющий с канала, / Нарочно, может быть, поднялся ветерок – / И крошка табака горящего упала / На брюки мне, чтоб я забыть тот миг не мог». Это смешно, но именно из таких мелочей состоит жизнь. А носиться с какой-нибудь грандиозной идеей фикс, тем более с одной, – это так скучно и утомительно…

– В вашем творчестве отчетливо слышатся мотивы радости, восхищения окружающим миром, людьми, природой. Вы в отличие от многих русских поэтов счастливый человек?

– Ну, жизнь длинная, в ней было всякое – и грозные страницы, и трагические, и счастливые, поэтому нельзя однозначно ответить… И потом, нельзя ни от чего зарекаться. Но я не люблю, когда человек настаивает на трагедии и мрачности, культивирует уныние, а то и кокетничает им. Мир трагичен, но прекрасен! Смысл жизни для кого-то состоит в любимой работе, для кого-то он в любви, или в детях, или в Боге, или в удовольствиях… Для кого-то смысл даже заключается в его отсутствии, бессмыслице. Но есть один смысл, общий для всех, это поэтический смысл жизни. Кто-то позаботился о том, чтобы шумели морские волны, пролетали по небу облака, сверкали ночные звезды… Мир поэтичен. И этот поэтический смысл открыт всем, захватывает всех, даже самых прозаических людей, внушая им хотя бы на мгновение чувство счастья.