Древнерусский наезд

Язык, который не меняется со временем, – это мертвый язык. Изменяется даже «искусственный» эсперанто. И это естественно, ведь язык – отражение жизни. Сейчас много спорят об изменениях в словарях: о «кофе» среднего рода, о пресловутых «договорах» и «средах». Честно говоря, мне тоже не по себе от «брачащихся». Но я вполне понимаю, что словари лишь зафиксировали те формы слов, которые уже стали привычными в речи. На одном из форумов аноним возмущался, что так дойдем и до «звОнит». Что ж, вполне возможно. Ведь, в конце концов, норма должна быть в первую очередь удобна носителям языка, иначе она только в словаре и останется. Кстати говоря, слово «курит» когда-то тоже произносилось с ударением на последнем слоге. Это до сих пор сохранилось в выражении «курИт фимиам». Однако в определенный момент истории ударение сместилось на первый слог. Сейчас то же самое происходит и со словом «звонИт». Вполне вероятно, что очень скоро форма «звОнит», которая пока еще многим режет слух, станет общеупотребительной и будет зафиксирована как правильная.

Русский литературный вообще стал ближе к разговорному, и наоборот. Это не хорошо, не плохо, это объективная реальность. И процесс «единения» начался далеко не сегодня. В XI веке, например, существовало два языка – церковно-славянский, который считается первым литературным, и русский разговорный. Церковно-славянский так и остался «старокнижным», ведь мы им не пользуемся в жизни, а нынешний литературный – это все же производное из человеческой речи, заимствований, неологизмов. И уже трудно разделить книжное и уличное. К примеру, слово «наезд» считается жаргонным. А оно между тем часто встречается в древнерусских текстах как «вооруженное нападение верхом с целью сведения личных счетов». Пешее нападение, кстати, называлось «наход», оно и забылось, поскольку пешеходы, как правило, не настолько богаты и наглы, чтобы совершать «наезды».

Можно только удивляться скрытой в русском языке силе юмора. Нельзя называть упрощением то, что сейчас с ним происходит! Мы ведь только учимся говорить нормально, а вести диалог на чисто литературном невозможно – хотя бы потому, что он менее эмоционален. Раньше «гласность» была привилегией начальников, которые читали речи, составленные им профессионалами. Сейчас заговорили все, кто когда-то молчал. В моде отсутствие бумажек, и это большое достижение времени, даже если процесс идет с перекосами. И посмотрите, как искусно меняются значения слов. Такой смысловой нагрузки нет ни в одном языке мира. Ускоряется ритм жизни, и приходится обходиться меньшим количеством слов для описания имеющихся ситуаций.

Возьмите слово «достал». Обычный глагол, который во времена советского дефицита приобрел новое значение, а ныне – еще более тонкое. Жизнь стала напряженной, люди часто обижаются друг на друга, и «доставать» теперь синоним глаголов «донимать», «изводить». И ведь и прежнее значение не потерялось – «взять что-то, находящееся на некотором расстоянии, извлечь что-то спрятанное», и новое появилось – «залезть в душу». А какое удивительное слово «жесть»! У молодежи оно означает признание жестокости нормой жизни. Но связь с буквальным значением – «тонкая листовая сталь» – осталась, ведь юношеская грубость – это лишь защитная реакция неокрепших душ.

Вообще, заметьте, сколько стало выражений, прямо или косвенно связанных с душой человека? Мало кого смутят сегодня такие выражения: «душевная травма», «моральный вакуум», «вирус стяжательства», «синдром неуверенности», «инфляция совести». Еще лет десять назад мало кто слышал о книжном «аура» (по-гречески – дуновение, воздушный ореол). Сейчас оно стало обыденным. Разве можно называть такой язык беднеющим?

Наталья ГОРЛОВА, кандидат филологических наук, преподаватель Сибирского гуманитарного колледжа