Цифра и слово,

Об этом я читал и в печати. «У американских специалистов данные о влиянии смартфонов на детей вызвали шок. С психологической точки зрения нынешние дети уязвимее. Чем занимаются подростки в свободное время? Сидят одни в своих комнатах, в своих телефонах, а их психическое состояние, как правило, далеко от нормы». «В США после всеобщего увлечения компьютерным письмом вновь заговорили о возвращении к письму от руки. По мнению исследователей, это очень важно для развития и обучения школьников».

Любопытно, что некоторые компании в Кремниевой долине рекомендуют родителям ограничить детям время использования телефона.
Вот и у нас все больше звучит в размышлениях на эту тему взвешенное и трезвое отношение к тому головокружению от успехов, которым страдают немало педагогов в школах. Вот лишь несколько высказываний на эту тему на страницах «Учительской газеты» в одном из номеров 2018 года:
«С учетом количества экранов вокруг ребенка в школе мы должны использовать только самые эффективные технологии, которые действительно необходимы».
«Нельзя абсолютизировать информационные технологии, заменяя ими все остальное. Применение информационных технологий нужно не всегда и везде, а только там, где они оправданны, уместны».
«Дети утрачивают способность к общению, все хуже умеют высказывать свои мысли вслух. Будет ли электронный учебник способствовать искоренению этих недостатков?»
В том же году главный редактор журнала «Директор школы» К.М.Ушаков, который, используя слова Твардовского, «не понаслышке, не из книжки» знает положение дел и у нас, и во многих зарубежных странах, обратился к своим читателям с письмом, которое озаглавлено «Да здравствует цифровизация?». Процитирую его.
«Мне приходилось видеть зарубежные элитные образовательные учреждения. Мне показалось странным, но это факт: чем выше уровень заведений, тем меньше там используется «железо» на уроках . Большая часть «компов» занята в области администрирования учебного процесса и текущего информирования. На урок это «железо» особенно не пускают… Качественное, элитное образование – глаза в глаза, но не всем, а остальным – цифра…
Другой риск, представляющийся мне серьезным, заключается в том, что при ускоряющейся цифровизации есть огромный и, пожалуй, непреодолимый соблазн заменить не самого квалифицированного педагога машиной. Что сводит роль учителя к роли оператора ПК. Есть ли у этой новой профессии перспектива? Возможно и вероятно, но откуда тогда будут браться квалифицированные учителя? Ведь они все без исключения проходят длинный путь совершенствования от неумех до экстра-класса».
В этой связи не могу не рассказать об одном эпизоде.
5 июня 2018 года проходила презентация книги академика Андрея Николаевича Колмогорова «Публицистика». Меня пригласили, потому что книгу эту собрал и подготовил мой друг Александр Михайлович Абрамов, но не успел ее издать. Докончили работу уже без него. Собрались математики, в том числе и ученики Андрея Николаевича, друзья Абрамова, тем более что происходило все это в день его рождения.
Попросили высказаться и меня. Я сказал, что мне трудно будет в среде математиков произнести слово, которое я сейчас произнесу. И я рассказал о страстной статье Дениса Драгунского, помещенной на сайте Газета.ру. В ней автор с болью говорил о цифромании. Математическая аудитория восприняла эту информацию с горьким пониманием.
А дома я начал читать книгу, полученную на презентации. В ней были и знакомые мне тексты. Но особое внимание привлекло одно место (о том, что Колмогорова интересовали пересечения математики и поэзии, я знал):
«Поэт может вложить в «сообщение» из 400 букв (сообщение чисто цифровой природы, несущее формально 103 «бит», то есть количественно ничтожную с точки зрения современной техники информацию) целый мир чувств, который справедливо признается не подлежащим «формализации» в понятиях, и создать с такими скромными средствами «канал связи» непосредственного эмоционального общения со своими современниками и потомками, раскрывающий, разрывая ограничения пространства и времени, его неповторимую индивидуальность».
Я разыскал среди своих выписок цитату из Мандельштама (1913 год): «Зрелище математика, не задумываясь возводящего в квадрат какое-нибудь десятизначное число, наполняет нас некоторым удивлением. Но слишком часто мы упускаем из виду, что поэт возводит явления в десятизначную степень, и скромная внешность нередко обманывает нас относительно чудесно-уплотненной реальности, которой он обладает».
Страшная беда преподавания литературы в том, что слишком часто образное, художественное, поэтическое всего лишь формализуется в рассудочные понятия. Пушкинское «над вымыслом слезами обольюсь» и о поэте, и о читателе, его восприятии. Слова поэта о том, что поэзия – «союз волшебных звуков, чувств и дум», также двуадресны. Но как часто для нас главным на уроках литературы становятся не звуки, не чувства, не думы, а только память! Выучить и ответить, написать – вот и вся недолга. Особенно когда речь идет об экзаменах.
Так подошли мы к еще одному кругу проблем. Начнем со стихотворения Николая Гумилева «Слово», написанного им в последний год его жизни.

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это – Бог.

Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.

Цитата из Евангелия от Иоанна полностью звучит так: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».
Но почему же то, что было «осиянно», превратилось в дурно пахнущие мертвые слова?
Числа здесь не виноваты. Ведь «все оттенки смысла умное число передает». Значит, дело в другом. В том, что мы слову «поставили пределом скудные пределы естества». Эти пределы многолики и вездесущи. Я могу сказать лишь о тех, которые знакомы мне по работе учителя-словесника. Для меня самого и в подходе к художественным произведениям, и в раздумье о жизни в школьных сочинениях «о времени и о себе» всегда исходным было пушкинское «и виждь, и внемли». Но слишком часто побеждает в школе другой подход.
62 года я проработал в школе. И еще три года готовил к итоговому сочинению и сочинительной части ЕГЭ по русскому языку в четырех московских школах. За десять лет своей работы в Московском городском институте усовершенствования учителей, естественно, одновременно ведя уроки и в школе, я посетил около тысячи уроков литературы и русского языка. Я много ездил по Советскому Союзу от Таллина до Хабаровска и от Архангельска до Улан-Удэ, от Сыктывкара до Баку, читая лекции по методике преподавания литературы. И для меня было само собой разумеющееся, что все это было служением русской школе. Сомнения в русскости нашей русской школы появились у меня в последнее время. Ведь дело не только в том, на каком языке ведется преподавание. Русскость школы во многом, а может быть, в первую очередь определяется тем, какую роль играет в ней преподавание русского языка и литературы.
Вспомним стихотворение Анны Ахматовой февраля 1942 года «Мужество». (Напомню, что Ахматова была женой Гумилева. Одно из самых сильных переживаний моей жизни – лекция, которую их сын Лев Гумилев читал в Московском университете, в аудиторию которого меня едва втиснули мои бывшие ученики, которые боготворили Гумилева и помогали ему в его трудной бытовой жизни.) Стихотворение Ахматовой тоже о слове.

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова,
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!

Спасли? Пронесли свободным и чистым? Внукам дали?
Ярослав Кузьминов, ректор Высшей школы экономики, говорил о том, что 25% наших молодых людей функционально неграмотны. Функциональная неграмотность – это неспособность понять смысл даже одного напечатанного листа. В Википедии вообще ошеломляющие данные: оказывается, что только 30% оканчивающих школу функционально грамотны.
Шапка «Московского комсомольца» от 1 октября 2018 года: «40% школьников не читают ничего, кроме учебников». Далее в тексте: «Исследования читательских предпочтений в возрасте 11‑15 лет показали, что увлекаться литературой в их среде не считается престижным, но, наоборот, осуждается сверстниками».
Повторю то, о чем я уже писал. Вот исследование, проведенное в Московском городском педагогическом университете, опубликованное в журнале «Вопросы образования». Там приведены данные о начитанности поступивших на филологический факультет, следовательно, получивших хорошие и отличные результаты в ЕГЭ по литературе. Оказалось, что «Войну и мир» не прочитала половина студентов. Были не читавшие «Мертвые души». Подавляющее большинство ничего не знало о Платонове, Бабеле, Замятине, Трифонове, Астафьеве, Шукшине как писателе. Единственная книга, написанная в XX веке, уже после революции, которую прочитали все, – роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Это, вполне возможно, будущие учителя литературы.
Но плохо у нас не только со словом прочитанным, отчаянно плохо со словом написанным. Обратимся к итоговому сочинению, которое проводится начиная с 2014 года. Оно было задумано как антитеза традиционному советскому экзаменационному сочинению по литературе. На него возлагались большие надежды.