Старая версия сайта
12+
Издаётся с 1924 года
В интернете с 1995 года
Топ 10
Острая тема

А поле битвы – сердца детей?

Когда в товарищах согласья нет...
Учительская газета, №39 от 28 сентября 2021. Читать номер
Автор:

Я учитель литературы, работаю в одной из нижегородских школ. Не могу пожаловаться на взаимоотношения в коллективе, они вполне ровные, да и коллеги в большинстве своем люди адекватные и интеллигентные. Однако в последние годы мне стало гораздо труднее работать. Все чаще мои объяснения на уроках литературы вступают, мягко выражаясь, в моральный и идеологический диссонанс с тем, что говорят детям на уроках истории.

 

Моя студенческая молодость выпала на годы перестройки, когда открывались архивы, в литературу возвращались имена, бывшие долгое время под запретом, публиковались многочисленные мемуары и правдивые свидетельства эпохи – уходящей эпохи, как нам казалось тогда. Не скрою, мое поколение радовалось ее уходу. Мы горячо приветствовали возвращение страны в общеевропейское цивилизационное русло, где мерилом ценности был человек, а не мифическое благо страны. Поэтому на своих уроках я всегда говорила и говорю ученикам о гуманизме, о личности, о бесценности жизни каждого человека, о слезинке ребенка…

На уроках же истории детей учат оценивать события и факты по количеству тонн, километров, миллионов жизней или смертей. Это не новость, конечно: количественный подход к оценке исторических событий установился с советских времен. Но беда в том, что «ножницы» с каждым годом расходятся все больше. Если раньше при изучении произведений Платонова, Шаламова, Солженицына деяния (злодеяния) вождя народов удостаивались лишь всеобщего осуждения и такой взгляд не подвергался сомнению, то теперь вызывает дискуссии. В ход идет железный аргумент: «А зато…»

– При Сталине страна стала могучей индустриальной державой, выиграла войну, дала людям хорошее образование, – говорят мне некоторые ученики, явно повторяя чье-то авторитетное мнение.

– Кто вам сказал, что все названное – заслуга усатого тирана? – спрашиваю я детей.

Оказывается, не родители, не бабушки и дедушки, как я полагала, а учитель истории. Педагог у нас молодой, университет окончил недавно. И скорее всего, его преподавателями были мои ровесники, учившиеся в одном университете в одно со мной время. Они, так же как и я, радовались, что страна расстается с прошлым. Или нет? Может быть, не радовались, а тихо затаились в ожидании ренессанса? Не верю, что можно так скоро перековаться, диаметрально поменять свои убеждения…

Я решила поговорить с молодым учителем, как бы между прочим выяснить, каковы его взгляды. К своему огромному сожалению, я встретила в нем убежденного сталиниста. Он оправдывал практически все преступления высшего руководства страны против своего народа. Аргументы его были те же, что и всех сталинистов: «А зато…» Мало того, он и учебник мне показал, где черным по белому давалась «объективная» оценка роли Сталина – в одном абзаце.

Расстроенная, я рассказала о разговоре с молодым коллегой своей приятельнице. Ждала ее сочувствия. Она филолог, работает на кафедре в университете. В отличие от меня приятельница вовсе не удивилась. Выяснилось, что молодой человек окончил факультет, большинство преподавателей которого искренне уважают Сталина и ценят его вклад в индустриализацию страны… И даже портреты усатого на некоторых кафедрах имеются, она их лично видела.

Не буду описывать своего состояния после этих новостей. Я не спала ночь – буквально. «Как работать рядом с такими людьми, как вести себя? Что говорить детям? Можно ли оставаться в школе при столь очевидных расхождениях с общественно-политическим трендом (который вот-вот станет «генеральной линией»)?» – на все эти вопросы я не могла дать ответа.

Я работаю со словом, учу детей анализировать текст, отличать настоящее от подделки. И вижу, что сегодня взгляд на литературу изменился. Беллетристика – художественная проза – убеждает далеко не всех, даже искушенные читатели признаются, что гораздо больше ценят нон-фикшен. Серьезные произведения признанных авторов на больные и важные для всех, казалось бы, темы тоже не всегда производят должное впечатление. Возможно, люди из нежелания верить в ужасы включают психологическую защиту: «Это придумано, преувеличено, ко мне и ко всем моим знакомым не относится…»

Поэтому сейчас, на мой взгляд, больше, чем когда-либо, людям нужны факты и документы. Нужны свидетельства очевидцев. Лучше – людей близкого круга, родственников или хороших знакомых, доверие к которым сомнений не вызывает.

Несколько лет назад мама одного моего ученика попросила меня прочесть воспоминания своего отца. Его детство и отрочество прошли на Колыме, он был сыном вольнонаемного (как оказалось, наемного не добровольно, а по принуждению). Женщину интересовало, представляет ли текст интерес, насколько хорошо он воспринимается, требует ли редактуры, можно ли издать хотя бы небольшим тиражом или это лишь их семейная история… Я охотно взяла рукопись, предупредив, что из-за большой занятости в школе буду читать медленно – пусть меня за это простят.

Но медленно читать не получилось. Я буквально не могла оторваться, настолько описываемое простым и понятным языком захватило меня. Страшные картины, увиденные глазами подростка, повседневная жизнь в окружении политических заключенных, по сути рабов, описанная детально и подробно, – все это долгое время не выходило из головы. Рукопись подействовала на меня не меньше, чем рассказы Шаламова. Возможно, даже больше, ведь воспоминания имели совершенно иной посыл и отражали иной ракурс восприятия. Я думала о прочитанном, попросила маму ученика дать читать рукопись моим знакомым. Почти на всех она произвела неизгладимое впечатление. Конечно, человек, писавший мемуары для своих внуков и правнуков, не мог обойтись без позднейших оценок, исторических справок и аналитики, но тем интереснее и ценнее: большое видится на расстоянии.

Взвесив все «за» и «против», решила не уходить из школы, бороться до последнего. Буду при изучении названых выше произведений использовать и эти мемуары. Если снова начнется дискуссия с «а зато», приведу, например, такой небольшой отрывок:

«Увеличение масштабов экономических задач, решавшихся СССР в 1930‑х годах, привело к созданию ряда больших закрытых производственных зон, куда можно было попасть только по специальному разрешению ОГПУ. Таких территорий в стране было несколько: например, Норильская зона, Печерская зона и т. д. Но Колымский край – территория треста «Дальстрой» – отличался масштабом, удаленностью и полной административной и хозяйственной самостоятельностью. Здесь ничего не производилось для жизнеобеспечения, все приво­зилось с материка. Взамен Колыма давала золото, урановую руду, вольфрамовые и оловянные концентраты, серебро и прочие дары подземелья. Главным и основным производителем этого богатства были вольнонаемные (по факту крепостные) и заключенные (рабы). Выезд из территории Дальстроя был возможен только с разрешения органов. Переход с одной работы на другую без потери стажа – тоже только по согласованию.

Дальстрой был создан в апреле 1931 года, а в марте 1938 года передан в ведение НКВД. Заключенные в период с 1932 по 1956 год составляли не менее 82% всех работников Дальстроя, за исключением 1932 года (76%), когда трест только приступил к деятельности на Колыме, и полувоенного 1941 года – 70,4%. Подавляющее большинство составляли заключенные по политическим статьям (воров и убийц, самый подлый человеческий материал, на Колыму брали редко, только для устрашения политических, работать они не хотели и не умели). На конец 1932 года здесь находилось 9928 лагерников, в 1936 г. – 62703, в 1939 г. – 163475, в 1941 г. – 148301.

С 1932 по 1953 год в лагеря Колымы было завезено 740434 человека. В последующие годы доставка заключенных на Колыму являлась незначительной. Из архивных документов и научных публикаций видно, что до 1957 года, т. е. до упразднения Дальстроя, число каторжан не превышало 800000 человек. (В среднем доставляли по 37000 человек в год.) Из них, по документам ведомственных архивов Магаданской области, считаются умершими 120-130 тысяч человек, расстрелянными – около 10 тысяч человек. Это ужасающая цифра.

Еще ужаснее морально-этические последствия. Колыма представляла собой замкнутую зону, оторванную от остальной страны, со специфическими условиями существования: и материальными, и административными, и моральными. Материально договорники (10-12 процентов населения Дальстроя) жили в этой зоне значительно лучше жителей материка. Местная администрация стремилась максимально благоустроить свое существование, и, как обычно в этих случаях, довольно много перепадало холопам-договорникам. Еще столько же было вольнонаемных, освободившихся из заключения, но не имевших права на выезд за пределы зоны на материк и многих льгот договорников. Рядом с ними, но под конвоем работали десятки тысяч рабов – 80% населения Колымы.

Наиболее пагубными были моральные издержки, коснувшиеся так называемых свободных людей. Они быстро привыкали к многочисленным колоннам под конвоем, которые проходили с вновь прибывших пароходов через город в период навигации, развод на работы под конвоем, заключенные врачи, артисты, технический персонал в учреждениях и даже в школе. У свободных людей была уверенность, что существование заключенных и бывших з/к вокруг и рядом есть норма жизни. И, конечно, эти люди составляют низшую касту: никаких открытых контактов с ними не поощрялось. Их сторонились, они были изгоями. Основная масса «свободного» населения с удовлетворением придерживалась удобной версии, что «без дела не сажают».

Конечно, нужно бы приводить такие цитаты на уроках истории. Но раз этого не делает мой коллега, буду делать я. И призываю всех, кто солидарен со мной, кто не хочет, чтобы ужас прошлого повторился, перенять мой опыт. Если не мы, то кто же?

Наталья ЛЕВАШОВА, Нижний Новгород


Читайте также
Комментарии


Выбор дня UG.RU
Профессионалам - профессиональную рассылку!

Подпишитесь, чтобы получать актуальные новости и специальные предложения от «Учительской газеты», не выходя из почтового ящика

Мы никому не передадим Вашу личную информацию
alt
?Задать вопрос по сайту