​Пришёл сон из семи сёл.
Пришла лень из семи деревень.
Собирались лечь, да простыла печь.
Окна смотрят на север…

В 1995 году мы с подругой жили в северной (почти северной — Новгородская область) деревне, где были два жилых дома и четыре брошенных, лес со всех сторон, малинник, рой насекомых, ласточки и белые ночи. До той поездки я не знала деревни. Была на дачах у знакомых, в санаториях, но не в деревне, да ещё такой глухой. И вот я прожила там месяц, и многое мне открылось. Чувство вольности, безграничности, настоящей природы (не городской — чахлой и не дачной — культурной). Впервые я услышала кукушку. Впервые пила парное молоко. Брала воду из колодца. В лесу ещё обнаруживались следы войны, однажды мы даже нашли каску. И волки бродили недалеко. Чувство подлинности, первозданности, памяти и основы жизни.
 
Наверное, это понятно только тем, кто родился и долго жил (живёт) в деревне. Вернувшись из той поездки, я с восторгом рассказывала о ней в редакции. Меня никто не понял. Как это — вода из колодца? Печь? Комариный гул? И магазина нет? И телевизора нет?! А что же там делать?

Что делать? Собирать малину, сушить травы, ждать на скамеечке хлебную машину из городка Холм. Наблюдать за соседскими овцами, полоть крошечный огородик, ходить за молоком. Читать и слушать музыку — с кассет в диктофоне.

А слушали мы в то лето Елену Фролову. Кассеты начала 90-х годов, записанные в Казани на студии «Сибирский такт». Песни Лены на стихи Марины Цветаевой, Михаила Кузмина, Осипа Мандельштама, Софии Парнок и Иосифа Бродского.

И вот там — про «сон из семи сёл». На вольном воздухе спалось хорошо. Ласточки кружились во дворе. И там стало понятно, что такое «простыла печь». И окна смотрели на север…

Это в медвежьем углу
по воздуху (по стеклу)
царапаются кусты,
и постукивает во тьму
сердце, где проживаешь ты...

Тьмы тогда не было. Наоборот — белые ночи. Тьма будет потом, осенняя, глухая, когда мы купим свой дом в Тверской области, недалеко от области Новгородской, но поближе к Москве. 

Деревня вошла в мою жизнь вместе со стихами Иосифа Бродского.
Он попал в ссылку молодым. И хотя юность его была непростой, не совсем городской и уютной, но тут он оказался на севере и В ССЫЛКЕ. И ему открылась прекрасная и страшная Россия, навсегда родная и навсегда трудная. Там было время читать, писать, думать. Там была свобода и несвобода одновременно. Кстати, и в нашей деревне девяносто пятого года без всякой ссылки была некая замкнутость, ограниченность… — дома и лес. Через лес не пройти, до города не очень близко, автобус ходит два раза в сутки. Мы фактически были заперты в нашей деревеньке. И чувство изоляции было. Порой оно мешало, давило, но чаще вынуждало лучше увидеть и почувствовать то, где мы жили и в чём мы жили. А нынешняя наша деревня и вовсе оторвана от «большой земли». Ни асфальта, ни автобуса, а только леса да топи. 

Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат — не те там злаки,
и дорогой тоже всё гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.

Когда в 97-м мы покупали дом, в Липском обитали человек тридцать. Старики и люди, потерявшие работу и смысл жизни. Пили. Но ещё БЫЛИ. А сейчас остались четверо. Летом приезжают дачники из Москвы и Петербурга.

И живут там звери да птицы, и деревня быстро становится лесом.

В деревне Бог живёт не по углам,
как думают насмешники , а всюду.
Он освещает кровлю и посуду
и честно делит двери пополам.
В деревне — он в избытке. В чугуне
он варит по субботам чечевицу,
приплясывает сонно на огне,
подмигивает мне, как очевидцу.
Он изгороди ставит. Выдает
девицу за лесничего. И, в шутку,
устраивает вечный недолёт
объездчику, стреляющему в утку.
Возможность же всё это наблюдать,
к осеннему прислушиваясь свисту,
единственная, в общем, благодать,
доступная в деревне атеисту.

Да, русский Бог живёт именно в деревне, всё так.

Каждый предмет представляет особую ценность. И в плане нужности (в деревне всё нужно!) и в плане того, что вещей мало — всё особенно ценно. И событий мало — и каждое на вес золота. И сейчас так у нас: «А что за мужчина вчера проходил мимо? А рыжий кот чей? А когда приедет автолавка?»

В глухой деревне даже жизнь мотылька — событие. И холод сеней, когда выходишь из натопленной комнаты, ощущаешь совсем иначе, чем городской холодок.

Снег сено запорошил
сквозь щели под потолком.
Я сено разворошил
и встретился с мотыльком.
Мотылёк, мотылёк,
от смерти себя сберёг,
забравшись на сеновал.
Выжил, зазимовал.
Выбрался и глядит,
как «летучая мышь» чадит,
как ярко освещена
бревенчатая стена.
Приблизив его к лицу,
я вижу его пыльцу
отчетливей, чем огонь,
чем собственную ладонь. 
Среди вечерней мглы
мы тут совсем одни.
И пальцы мои теплы,
как июльские дни.

Именно Бродский подарил мне чувство Бога. Присутствие Бога в жизни. Как и чувство России.

Сейчас часто цитируют «Не выходи из комнаты...»

Уехать из ссылки было нельзя, и именно в комнате, в замкнутом пространстве была защита. Место размышлений, чтения Одена, место работы. Выйти — потерять себя в большом пространстве. В комнате — сосредоточение, углубление. Изоляция порой даёт больше, чем свобода выбора.

Бродский — очень русский поэт. Венеция напоминала ему Ленинград. Маленькие города Европы и Америки — города покинутой Родины. Но русской деревни ему больше видеть не довелось. Никогда.