- Чаще всего вам позировали ваши друзья или просто известные люди, которых вы знали лично. А вы можете сделать на заказ портрет незнакомого вам человека?
- Могу. Собственно, этим я сейчас и зарабатываю. Я объявил, что пишу портреты на заказ, и недавно сделал их штук двенадцать. Я издал двухтомник «Как один день». Взял в долг много денег. Теперь надо расплачиваться.

- Много заказов?
- Много.

- А если натура вас не вдохновляет? Ну, бесцветное, невыразительное лицо.

- Понимаете, ситуация очень простая: мне нужны деньги, а портреты - это то, что я умею делать. Значит, надо делать, и все. В конце концов делал же я иллюстрации к «Лениниане» Мариэтты Шагинян, к пьесам Михаила Шатрова. Дисциплина этого сорта во мне воспитана многолетней работой в книжном ремесле. На заказ - так на заказ.

- А те триста с лишним портретов, составивших серию «Последние люди империи», они делались по душевной потребности?
- Именно так. Я рисовал и рисую с натуры, это обязательное условие. Со многими, кто мне позировал, я был знаком.

- И Сахарова хорошо знали?
- Нет, это было шапочное знакомство. Меня с ним Юрий Рост познакомил. После того как Андрей Дмитриевич вернулся из горьковской ссылки.

- Где он вам позировал?
- У себя дома, на улице Чкалова.

- А Синявский как оказался в вашей портретной коллекции?
- Я дружил и до сих пор дружу с Ириной Уваровой, вдовой Юлия Даниэля (советский писатель, диссидент, осужденный по знаменитому «делу Синявского - Даниэля». - В.В.), который был преподавателем в одной из школ, где я учился. То есть Юлия я тоже знал. Однажды Ира говорит: «Борь, приезжай ко мне, у меня будет Андрей Донатович (Синявский. - В.В.)». Я приехал на Песчаную, где она тогда жила, и работал в «чудовищных» условиях: в крошечную кухоньку набилось человек двадцать. Синявский сидел за столом, разговаривал, а я его рисовал.

- Как вам удалось Судоплатова уговорить на сеанс?
- Так случилось, что в семье одного моего близкого друга в какой-то момент появилась очень яркая «языкастая» женщина - Эмма Карловна. И мне было сказано, что это жена Павла Анатольевича Судоплатова, который являлся ближайшим соратником Лаврентия Берии, но при этом был ангельски чист. После разоблачения культа личности он якобы впал в летаргический сон, а когда очнулся, его отдали под суд и посадили на двадцать пять лет. Прошло какое-то время, он вышел на свободу, занялся благочестивым делом - переводами детских книжек. Однажды я увидел его в гостях, даже фотографии сделал, до сих пор они у меня хранятся. И в какой-то момент я позвонил маме моего приятеля: «Павел Анатольевич не молод, давайте я его портрет сделаю». Она говорит: «Хорошо, Боречка, я у него спрошу». Через два дня позвонила мне и сказала: «Павел Анатольевич нас с тобой ждет».

- Во время сеанса вы Судоплатова о чем-нибудь спрашивали?
- Я боялся ляпнуть что-то лишнее, но не мог удержаться, спросил: «Павел Анатольевич, а вы бы не хотели написать книжку про то, что с вами было?» - «Нет, Боречка, это невозможно». А потом все-таки написал.

- Он произвел на вас впечатление?
- Несомненно. Особенно таким своим рассказом: «Однажды в Харькове я узнаю, что в городе появились антисоветские листовки. И было совершенно очевидно, что эти листовки написаны школьником. Буковки детским почерком, и в слове «буржуазия» две ошибки. Мы быстро нашли мальчика и тех, кто его вдохновлял. А нашим руководителем в то время был Косиор. Вы, Боря, вероятно, слышали эту фамилию? Так вот мы доложили Косиору. Он выслушал очень внимательно, подумал и сказал: «Ну с вдохновителями разговор короткий. А мальчика не трогать». И вы представляете, Боря, его не тронули! Да, много было гуманного, много...»

- Та выставка в Манеже, где Хрущев разорался на вас, обросла легендами. В них много неправды?
- Очень много, и по разным причинам - от преднамеренного вранья до заблуждений. Например, недавно я увидел передачу «Совершенно секретно». Рассказывалось о нашей квартирно-подпольной студии, которой руководил Элий Белютин. Тако-ое количество вранья! Вплоть до того, что «Фидель Кастро пригласил меня на встречу с Хрущевым - это Белютин рассказывает, - мы втроем пили, и Хрущев на меня стал кричать, а Фидель говорит ему: «Зачем ты так?» - и Хрущев извинился». Даже мой приятель, один из немногих сегодня живых участников той выставки, Леня Рабичев, удивительный художник и очень симпатичный, милый 87-летний человек, воевавший, пишущий стихи, прозу, достаточно правдивый и искренний человек, - даже он рассказывает эту историю чуть-чуть иначе, чем я. Ведь там, в Манеже, три зала было. Один из них занимала белютинская студия. В другом были Янкилевский, Соболев и Соостер. В третьем выставлялся Эрнст Неизвестный. Каждый в своем зале сидел. Отсюда и разночтения, разнопамятье.

- Страшно было после хрущевского разноса?
- Конечно, страшно. Чего притворяться-то. Сталинское время только что кончилось. Мы были абсолютно уверены, что, когда выйдем из подъезда, нас посадят в «воронки» и развезут по камерам. Тем более что Хрущев орал: «Посадить вас надо! На лесоповал вас сослать! Паспорта дать и выгнать из страны!» А тут еще Шелепин (председатель КГБ. - В.В.) мечется, орет на Эрнста: «Ты где бронзу взял?! Ты у меня из страны никуда не уедешь!» На что яростный Эрнст отвечал: «Ты на меня не ори. Ты начальник КГБ, у тебя есть пистолет, дай его мне, я сейчас застрелюсь. Это дело моей жизни». Там были вполне драматические истории. Потом, через восемь лет после отставки, Хрущев позвал меня к себе на день рождения.

- Неужто он вас запомнил?
- Нет, конечно. Но его внучка работала в АПН вместе с моей женой. И я посылал Никите Сергеевичу на каждый его день рождения какой-нибудь подарочек - сперва два номера альманаха «Прометей», потом книжку с моими иллюстрациями. Он через внучку благодарил, а в последний свой день рождения позвал нас с женой к себе в гости. Мы поехали и три часа с ним беседовали.

- События в Манеже вспоминали?
- Мало. Просто под конец, когда стали прощаться, он сказал: «Ты меня извини, что так получилось. Я ведь не должен был туда ехать. Я же глава партии, глава государства. Кто-то меня туда завез. И вот хожу я по этой выставке, вдруг кто-то из больших художников (то есть в его понимании больших. - Б.Ж.) говорит мне: «Сталина на них нет!» Я на него разозлился, а кричать стал на вас. А потом люди этим воспользовались».

- После скандала в Манеже многие ваши картины оказались на Западе. Каким образом?
- Через дипкорпус и журналистов. Интерес Запада к нам был тогда грандиозный.

- В КГБ, конечно, знали, что вы за границей выставляетесь?
- Нас пасли постоянно. Ко всем приходили. Эрнст Неизвестный их поил, кормил. На свое 80-летие Эрнст приехал в Москву, я пришел его поздравить, и он говорит: «Привет, Боб! А смотри, кто стоит, ты его узнаешь?» Я говорю: «Нет». - «Ну как - нет? Это же Никитич, главный кагэбэшник, который за нами следил». Тогда было так. Когда к тебе приходит кагэбэшник, ты произносишь сакраментальную фразу: «Я советский человек». А потом начинаешь с ним дружить. Да, с ними надо было «дружить». Доставать какой-нибудь дефицит. Или подарить картинку, книжку. Или позвонить и спросить, как дела, как жена, как ребенок.

- У вас тоже был свой опекун?
- Разумеется. Позвонил: «Давайте встретимся. У меня есть к вам вопросы». - «Какие, например?» - «Например, как ваши картины попали на Запад».

- И как вы отвечали?
- Очень просто: «Я их не продаю. Возможно, подарил какому-то дипломату, а он вывез и выставил».

- Есть знаменитые люди, которых вам не хотелось бы нарисовать?
- Есть. Однажды кто-то меня спросил: «А ты хотел бы нарисовать Гитлера?» Я говорю: «Конечно». Но я бы постеснялся просить Паваротти, чтобы он мне позировал. Я не согласился бы нарисовать Манделу. Я ни за что не хотел бы нарисовать Путина или Медведева. Был момент, когда я начал «приятельствовать» с Лужковым. Это было, когда он стал мэром, и один из его помощников мне говорит: «Боб, а ты не хочешь нарисовать Юрия Михайловича?» Я ответил: «Когда снимут, тогда нарисую». Тот помощник сегодня в Канаде живет. Я ему написал: «Вот теперь Лужкова можно нарисовать». Понимаете, мною движет интерес либо к форме лица, либо к биографии, прожитой жизни. Что-то должно меня задеть. Например, у меня был знакомый вор Рома. Дивный малый. Восемь судимостей. «Боба, слушай, Мальдештапт - это хорошо?» Я говорю: «Хорошо». Он: «Просят три тысячи за два тома». Я говорю: «Покупай». - «Отвечаешь?» - «Отвечаю». Вот Рому мне было интересно нарисовать. С удовольствием нарисовал бы Горбачева. И нарисую. Я выбираю людей для рисования не по социальной значимости, а по «морде лица». Почему я не очень люблю рисовать женщин? Потому что они хотят быть моложе и красивее, и совершенно правы. А мне интересен ландшафт лица, все эти буераки, овраги, пригорки.

- Молодые лица вообще не рисуете?
- Редко.

- Неинтересно?
- Нет. Только с возрастом «морда» появляется.

- Вы по лицу считываете внутреннюю биографию человека?
- О чем-то догадываюсь, конечно. Но, как правило, прежде чем кого-то рисовать, я про этого человека что-то знаю. А если не знаю, стараюсь узнать.

- Это знание что-нибудь вам прибавляет в работе?
- Конечно. Вот вы передо мной сидите, и я знаю, что вы журналист. А если бы я знал, что вы Виктор Бут, который торговал оружием, или что вы Судоплатов, палач страны...

- Вы бы тогда по-другому смотрели на меня и другое бы видели?
- Естественно.

- В какой мере портрет позволяет запечатлеть облик эпохи? Скажем, видно ли сразу, что портреты кисти Сандро Боттичелли - это итальянский Ренессанс, а карандашные изображения современников Бориса Жутовского - это поздний советский застой?
- На такие вопросы должен отвечать не художник, а зритель. Но думаю, что по написанным мною портретам можно составить адекватное представление о советской эпохе. Кроме того, сама стилистика, сам характер рисования несут на себе печать времени.

- Вы новую выставку готовите?
- Нет. Предложений достаточно, но сил уже не хватает. Надо ведь отвезти, повесить, накрыть поляну, улыбаться гостям... Плюс колоссальные затраты.

- А много новых работ?
- Много. Я работаю все время, безостановочно. Под старость, кроме работы, что еще делать? За девками бегать уже скучно...