Баба Зина:

- На краю деревни, за Морозкиными, было пулемётное гнездо. Наши наступали аккурат по Фросиной дорожке, через поле. Только подбегут, как их тут же покосят всех. А командир всё кричит: “Вперёд! За Родину!” И снова поднимаются, и опять тра-та-та! Так им и не удалось взять деревню с этого конца. Уже потом, когда поняли, что бесполезно, отступили, и решили идти в обход, по Зверевскому оврагу. Только тогда и смогли выбить немцев. Но потом те опять нажали. И так Вышегород переходил из рук в руки несколько раз.

Дядя Олег:
- Наш дед Иван вырыл на огороде щель, чтобы прятаться с женой и детьми от пуль и осколков. Как обстрел начинается – они всей семьёй туда. Почему в подпол не лезли? Потому что загорится дом – тут всем и крышка, понимать надо. Так вот, когда наших в очередной раз выбили, вижу, какой-то командир бежит к этой яме и кричит бабке Матрёне: “Мать, спрячь меня!” А дед Иван не пускает, говорит, не могу, иначе всю семью расстреляют, да и места тут нет! И ведь расстреляли бы, абсолютно точно, за укрывательство. Командиру тому всё-таки удалось убежать. А потом, когда деревню опять освободили, он пришёл расстреливать деда как труса и предателя…

Тётя Клава:
- Вышегород в очень удобном месте расположен, мимо него не пройдёшь. Поэтому у нас тут в древние времена городище-крепость построили, и много разных сражений было – с литовцами, поляками, французами, немцами. Вот и в этот раз бились за него страшно, ужас, сколько людей побили. Вон тот овражек, у Логиновых, помнишь? Он ведь до краёв был трупами наполнен. Не разберёшь, наши, не наши, военные, гражданские, бойцы, эвакуированные… Мы в школе прятались, она в старом барском доме была, а там подвалы большие, каменные. Наверх высунешься – только грохот и свист, страшно! А внизу, у реки, в доме Любимовых, наши раненые лежали. Немцы его подожгли, а тех, кто пытался выползти, постреляли…

Дядя Ян:
- Да, с солдатиками не церемонились. В избе у нас несколько человек лежало, у одного лёгкие простреленные, как вздохнёт, так из обоих боков кровь фонтаном. Всё повторял: “Меня зовут Павел Самгин, я из Ростова! Запомни – Павел Самгин!” А тут вдруг крики, стрельба на улице, и немцы ломятся. Боец, который в руку был ранен, закричал, так пронзительно, и начал в них поленьями бросаться. Тут его и грохнули, прямо в избе. А Самгина выволокли на двор, и офицер из автомата прямо в голову, в упор. Через весь лоб – дырки…

Дядя Олег:
- Деда Ивана расстреляли бы, однозначно. Но тут вдруг выяснилось, что это именно он показал нашим дорогу через овраги в тыл фашистам. Как лесник, дед знал тут каждое дерево, а потому смог под носом у врага провести целый отряд красноармейцев. И за это его, было, хотели наградить. Но поскольку тут такое дело, то решили ни казнить, ни миловать.

Баба Зина:
- В нашем доме немцы остановились на постой. Пока у них всё хорошо складывалось, в плане войны, они к гражданским неплохо относились. Павлику тогда было чуть больше года, так его офицер на руки брал, говорил что-то, дескать, у самого дома киндеры есть. Он нам даже что-то из еды давал, ведь кругом голод, а у нас детей шесть человек. А Павлик возьми да и обделай его с ног до головы. Думала – всё, убьют! Нет, обошлось, добрый попался, посмеялся только. Дала ему чистую рубашку, которая от мужа осталась… [Примечание: бабушка овдовела перед самой войной – В.М..]

Дядя Игорь:
- Может, потому они дом и не сожгли, что сами тут жили. А вот соседям не повезло. Полуяновых, вон, спалили, вместе с ранеными. И за пособничество они сурово карали. Может, поэтому кое-кто из деревенских в полицаи подался, как наш учитель Слепцов. Его потом наши расстреляли, а дочку, Наталью, сослали. Наталья вместе с Асей Посконниковой дружила, хотя, на самом деле, они обе ходили вместе с фрицами под ручку, но Аля, говорят, укрывала нашего лётчика подстреленного, он вроде бы потом даже сюда приезжал. А может, это она сама выдумала…

Дядя Олег:
- Укрывала?! Я как сейчас помню: поднимаюсь от Ново-Борисовки, уже мороз был, а Ася стоит на горе с немецким офицером и на меня пальцем показывает. А тот вынимает пистолет и дыш, дыш! – только фонтанчики в сугробах. И слышу, как оба хохочут. Хорошо, что я спрыгнул в лощину, зарылся в снег и уполз. И после этого она – герой?! Но ведь никому ничего не докажешь…

Баба Зина:
- От отца у нас остался хороший баян. Немцы хотели его взять, чтобы поиграть на какой-то своей вечеринке. А Ян упёрся – и ни в какую, говорит, не отдам, это отцова память! И что ты думаешь? Они его так вместе с бояном и возили в Верею. То ли он сам им там играл, то ли рядом стоял, пока они играли, неизвестно, он никогда об этом не рассказывал. Но через два дня привезли и его и инструмент в целости и сохранности. А вот финны – финны злые. Помню, к нам один зашёл в школу, как начал всё швырять и опрокидывать – такой погром устроил! Это, наверное, он за Финскую мстил…

Дядя Ян:
- А вообще-то нам всем повезло, что целы остались, никого не убило, и даже дом не сгорел. Хотя сколько раз на волосок от смерти были. Мать, вон, вела корову под обстрелом по дороге, а потом оказалось, что там всё было заминировано. Я сам, помню, сижу в щели рядом с домом и смотрю, как в небе кружит самолёт, вдруг от него отделяется чёрная точка и летит прямёхонько в меня…

Дядя Игорь:
- Бомба угодила прямо в тополь, который стоял у дома, отломила здоровенный сук и упала у самой завалинки. Может, неисправная была, а может, благодаря этому суку и не взорвалась. Здоровенная, как поросёнок, килограмм сто. Она потом ещё долго там лежала. А мы на ней сидели и гвозди молотком выпрямляли. Нагреется на солнце – тёплая такая. Потом приехали сапёры и свезли в овраг, но взрывать не стали. До сих пор где-то там зарыта…

Дядя Ян:
- После того как линия фронта откатилась на запад, у нас в округе осталось огромное количество этого добра. На горе, у Кузьминых, стоял сарай, набитый снарядами и минами. Ребята, которые помоложе, лазали туда, воровали боеприпасы, а потом курочили их, доставая тол и порох. Зачем? А кто их знает! Одним для баловства, другим – чтобы рыбу глушить. Многие тогда пострадали от своей же глупости…

Дядя Игорь:
- Мы с моим двоюродным братом туда тоже ходили. Мины лежали в ящиках, но кое-какие валялись рядом с сараем. Васька сел на одну и давай там что-то копаться. Я уже собрался возвращаться, отошёл метров на двадцать, кричу ему, мол, хорош! А он мне: “Сейчас! Один проводок остался!” И тут как грохнуло! Как в замедленном кадре вижу – яркая вспышка и Васька летит, раскинув руки. Потом удар в живот…

Баба Зина:
- Я как услышала – сразу побежала туда. Смотрю – дедка Степан волочит за шиворот то, что осталось от внука, приговаривая: “Так и знал!.. Так и знал!..” А поодаль Игорёк валяется в снегу, весь в крови. Осколок ему пробил брюшину, хорошо, кишки не задел. Я его тут же домой, завернула в одеяло и потащила на руках в госпиталь, в Верее. А это 18 километров…

Дядя Ян:
- В тот момент я на другой стороне оврага был, фотографировал трупы немцев. Их там полно валялось, замёрзших, в разных позах. Мы с ребятами на них, как на санках, с горы катались. Так вот, рвануло сильно, я даже упал. Хорошо ещё, не сдетонировал весь склад, а то бы от деревни ничего не осталось. Только придя домой, узнал, что случилось. Слава богу, Игоря только ранило…

Дядя Олег:
- Да, обошлось. А других – кого на куски, кого изранило. Рогозин, вон, который почту носит, думаешь, почему такой страшный? Не тот запал вкрутил в гранату, вот и взорвалась в руках. Что же до трупов замороженных, то они только поначалу журтие, потом привыкаешь, ничего. Дедка Степан целую телегу шинелей, сапог и кителей с них понаснимал, потом на продукты обменивал…

Мама:
- А я, практически, ничего не сохранила в памяти. Что мне было-то тогда – всего четыре года. Разве только ощущение постоянного голода. Единственное яркое воспоминание – деревянное раскрашенное яйцо, с которым я игралась дома. И когда мамка нас увела в Дуброво, подальше от обстрела, мы сидели у кого-то на кровати. Так яйцо у меня из рук выскользнуло и закатилось под кровать! Помню, как очень хотела его оттуда вытащить, но боялась, потому что вокруг много незнакомого народу было. И больше я его не видела. А дом тот сгорел…

…Всё это я знаю со слов моих родных. Давно уже нет в живых бабушки, умерли дядя Олег и дядя Ян. Всё меньше остаётся в живых людей, которые могли бы рассказать о том, через что им довелось пройти. Однако до сих пор на огороде я нахожу стреляные гильзы от немецкого карабина и винтовки Мосина, то и дело лопата натыкается на покрытые ржой, но всё ещё поразительно острые и тяжёлые осколки. До сих пор у соседа Володьки в загашнике валяется старый офицерский кинжал с витой рукояткой и серебряной свастикой, которым его дед колол свиней. Где-то на дне Протвы, затянутые слоем ила и песка, скрываются десятки тонн мин и снарядов из того самого злосчастного сарая – тогда их просто скинули в омут, вместе с собранным окрест оружием. И где-то, совсем рядом, в Пычинском овраге, лежат кости сотен, а может, тысяч русских и немецких солдат, погибших под Вышегородом осенью - зимою 1941-го. Что мы знаем о них? Практически, ничего…

Фото автора