- В нескольких последних ваших произведениях вы обращаетесь к советскому прошлому. В последние два-три года многие писатели пытаются осмыслить этот период в своих романах. С чем связана эта тенденция?
- Это витает в воздухе, потому что прошлое не осмыслено: на уровне архивов и на уровне человеческом. Ведь что такое советское прошлое? Время с 1917‑го до воцарения Сталина - это одна страна, одна жизнь; с 1929‑го даже не по 1953‑й, когда он скончался, а по 1955‑1956‑й - совсем другая страна. Дальше период Хрущева, «оттепель» - это еще одна страна. Брежневская эпоха - тоже совсем иная история. Далее андроповское время, период «смутного времени», когда один за другим умирали генсеки… Эти исторические периоды не похожи друг на друга вообще. Я не знаю страны, которая умудрилась бы за достаточно короткий отрезок времени пережить столько разных жизней, столько разных эпох. И этот багаж у нас не распакован: мы тащим его за собой, как чемодан, но не без ручки, по известному выражению, а с ручкой, и не можем бросить, потому что это наше прошлое.
- Юрий Тынянов писал о своей исторической прозе: «Где кончается документ, там я начинаю». Где для вас граница между документальной и художественной литературой?
- Вопрос очень для меня актуальный. Историческая достоверность абсолютно необходима в историческом романе: нельзя нарушать ее на самом примитивном уровне, писать о том, чего быть не могло, если это не фантастика и не «альтернативная история». В одном детективе я прочитала про немецких шпионов в НКВД в сталинские времена: это исторический абсурд, их там вообще не было ввиду невозможности такого в закрытой стране. Но есть другая крайность: когда ты погружаешься в историю, то обнаруживаешь среди задокументированных, подтвержденных фактов совершенно абсурдные вещи. Реальные исторические персонажи иногда действуют нелепо: их полномочия не соответствуют их интеллектуальным возможностям. И ты оказываешься в ситуации, что, если ты будешь писать как есть, никто не поверит, поэтому нужно опираться на документы. Мне однажды предъявили претензию: «Вы в «Пакте» даете сноски, но не приводите библиографию». Но в художественной литературе не нужна библиография, это не научный труд. Поэтому, например, приводя сталинские речи (а он любил поболтать), я дергала себя за руку, чтобы не слишком погружаться в документ, хотя эти речи характеризуют его лучше моих описаний: видно, что это человек с тяжелыми нарушениями психики. Вообще чувство соразмерности, внутренней гармонии, выбор фрагментов колоссально важны для меня как для писателя.
- Как складывалась ваша работа над документальными материалами? Закрыты ли архивы?
- Не все закрыты: в 90‑е многие архивы были открыты, и многие разумные люди все это быстро издали. Но это касается сталинского и раннехрущевского периодов. Архивы 70‑х действительно закрыты: так принято не только у нас, а, например, в Англии, где до сих пор недоступны протоколы допросов Гесса, который сбежал в Британию в 1941‑м, это общая практика спецслужб. Они грязно работают и совершенно не хотят, чтобы все это становилось общим достоянием. Что касается 70‑х, то, во-первых, я сама тогда жила и всю бытовую часть «Горлова тупика» прекрасно помню. Во-вторых, есть большой тематический сборник документов по Олимпиаде-80, есть мемуары, где можно много чего найти. Я имела возможность общаться с бывшими сотрудниками ПГУ (Первое главное управление КГБ, внешняя разведка).
- А можно ли перенести на сегодняшний день происходящее в вашем романе?
- Когда я только начинала писать роман, не могла представить, насколько он окажется актуальным сегодня. Меня интересовала только психология следователей образца 1953 года, которые прекрасно знали, что человек не делал ничего из приписываемого ему. Но, когда я дошла примерно до середины романа, случились знаменитое дело Юрия Дмитриева и дело «Нового величия». Тут меня зазнобило от совпадений. Когда я закончила роман, то вовсю происходило то, что сейчас происходит, - довольно частая практика спецслужб - фабрикация дел. Вообще, если задуматься о мотивах подобных дел, что значит внедриться в реальную преступную организацию, чтобы ее разоблачить? Это сложно, крайне опасно, для этого нужно обладать колоссальным интеллектом и мужеством. Гораздо легче собрать детишек, которые абсолютно безобидны, просто поругивают власть в Интернете, и создать из них террористическую организацию: получить за это звездочки на погонах, квартиру в Москве, другие какие-то привилегии… Ведь они все подпишут. Сам человек понимает, что он делает?
- Сильно ли изменились устремления молодых людей по сравнению с описываемым в романе временем?
- «Молодые люди» - слишком абстрактное понятие. Если говорить о моем поколении, нас строили в линейку, заставляли маршировать, учить стихи про партию и Ленина вне зависимости от того, что ты на эту тему думаешь. Нас - и меня лично - ставили в школе к «позорному столбу» за какие-то пустяковые провинности. Было даже понятие «личностная коррекция» - когда твою личность брали и начинали корректировать. Сейчас очень изменилось отношение и к психологии, и к педагогике. Остаться свободным человеком, целостной личностью при таком воспитании сложно. Моя старшая дочь 1986 года рождения, младшая - 1993‑го. Обе люди совершенно свободные. У молодых людей сегодня совершенно другие ценности: мы были зажаты в сословных, иерархических тисках, испытывали ощущение неравенства во всех смыслах, и в гендерном тоже. Есть пример, для меня невероятно показательный. Когда родилась моя старшая дочь, я помню, что во время прогулок я не видела пап с детскими колясками: дедушки еще так-сяк, но в основном гуляли мамы и бабушки. Мой муж не знал, что такое запеленать ребенка, это не считалось мужским делом. Когда родилась младшая, я уже видела первых пап на детских площадках. Сейчас папа может переодеть, покормить ребенка из соски, и для него в этом нет ничего зазорного. Это вселяет надежду. Я вижу попытки загнать людей обратно, в несвободу, но такие попытки жалки. Классический евангельский принцип: нельзя в старые мехи залить молодое вино.
- Во многих ваших книгах присутствует персонаж, а то и несколько, имеющий психические отклонения или ментальную инвалидность. Что это - личный опыт общения с этой категорией людей или попытка для самой себя понять, как эти люди устроены и откуда «растут» их поступки?
- «Ущербность человека» - понятие очень относительное. Иногда человек, благополучный внешне и фактически здоровый, может оказаться куда более ущербным, чем имеющий психический диагноз. Допустим, в романе «Место под солнцем» у меня есть чиновник Баринов - благополучнейший, здоровейший, но для меня лично намного более ущербный, чем любой больной или детдомовский мальчик. Это первое. Второе: отношение к таким людям - очень хороший тест на человеческие качества. И мне в художественной литературе очень интересно совпадение внутреннего и внешнего образов: как человек к таким людям относится? Моя мама работала в интернате для детей с психическими особенностями, я туда приходила, мы иногда брали детей домой, и с одного мальчика маме удалось снять диагноз олигофрения в стадии дебильности, который ставили всем брошенным детям. Я видела, что это люди, с которыми интересно. Мне не кажется, что таких людей нужно специально изучать, а вот люди, которые относятся к ним презрительно, могли бы стать объектом изучения для психиатра.
- Ваши книги всегда населены детьми и подростками. Тем не менее они предназначены взрослым, даже на последней из них стоит маркировка «18+». Не было ли у вас мысли написать детскую книгу?
- Нет. Чтобы писать для детей, надо быть гением. Я как мама двоих детей, тетя двоих племянников, а теперь еще и бабушка внучки, которой два года, знаю, как мало литературы, которую действительно можно читать маленькому ребенку. Это Чуковский, Маршак - очень небольшой выбор.
- Это касается только классики или современной литературы ­тоже?
- Современной тоже. Сейчас очень много красиво изданных книг, которые безумно нравятся взрослому, а ребенка оставляют равнодушным. Не надо думать, что у детей примитивный вкус, он у них другой.
- Успех детского писателя - прежде всего следствие таланта автора или каких-то личностных качеств? Существует мнение, что детский писатель почему-то всегда мизантроп…
- Это идет от мифа о Хармсе, якобы он ненавидел детей. На самом деле это была модная в то время бравада. Человек, который даже просто равнодушен к детям, писать для них вообще не может. Кстати, замечательная книга, всем рекомендую, - воспоминания жены Хармса Марины Дурново. Григорий Остер, великолепный современный детский поэт, многодетный отец. Покойный Эдуард Успенский прекрасно умел общаться с детьми: я была этому свидетелем, когда на каком-то издательском мероприятии он общался с моей дочкой, на тот момент пятилетней, без всяких усилий, очень серьезно и естественно, как со взрослым человеком. Вообще детей невозможно не любить, это один из основных древнейших инстинктов. Мы бы просто вымерли давно, если бы не любили и не защищали детей, не только собственных, всех.
- Кстати, о жанре. Вы упомянули, что детективов не писали никогда, «просто так было удобнее ставить меня на полку». Детективный жанр в чистом виде в нашей стране жанр перспективный?
- Настоящий писатель начинается там, где он выходит за рамки жанра. А жесткое определение жанра вообще придумано для удобства издателей. Если мы возьмем «Мертвые души» - это плутовской роман, мистика, сатира или трагедия? Все сразу. А когда вышла «Анна Каренина», она была названа кем-то из завистников-критиков «гинекологический роман». Но если серьезно, это любовная драма? Трагедия? Настоящая литература не поддается жесткому делению на жанры. Что до детектива, то настоящих детективов у нас уже никто не пишет. Классический детектив - это Конан Дойл, Агата Кристи, дальше уже начинаются блуждания в виде полицейского романа, в виде триллера, который несколько отличается от детектива… Настоящий детектив строится по законам древнегреческой трагедии: кто-то совершает преступление, кто-то его расследует, герои запутываются в своих страстях. И есть некий «бог из машины», как это называли греки, сторонний наблюдатель, который все расставляет по местам и всем рассказывает, кто тут виноват. Таков классический детектив: тут шаг вправо или шаг влево считается побегом. Писать так я не могу, если только в качестве литературных упражнений, но Конан Дойл и Кристи в этом жанре сделали всё. Дальше внутри этого пространства ничего не получится.
На современном уровне есть феномен скандинавской литературы: «Девушка с татуировкой дракона» и все такое, это страшно популярно, Ю Нёсбе со спивающимся полицейским… Тут важно, чтобы был живой герой, а не механическая мертвая кукла, как в подавляющем большинстве «детективов». А сюжет может быть абсолютно абсурдным, но, если персонаж вызывает сочувствие, хочется переворачивать страницы, это состоявшаяся книжка, и человек читать ее будет.
- Недавно страна вновь поздравляла своих учителей. Вы помните своих? Каким, по-вашему, должен быть, скажем, учитель литературы эпохи всеобщей смартфонизации?
- Помню и очень люблю. Учительница, погибшая от несчастного случая, - первая осознанная смерть в моей жизни. Чудесная женщина: очень красивая, возилась с каждым ребенком, что в то время было большой редкостью. Когда звенел звонок на перемену, ее продолжали слушать. Не обходилось и без отвратительных учителей, которые могли поставить оценку за подарок. Мама девочки работала в ГУМе, и все знали, что она приносит ей подарки, моя одноклассница получала за это хорошие оценки, но учительница не стыдилась. Учитель в первую очередь должен сохранить уважение к ребенку, не заниматься коррекцией личности, коррекция - это ломание через колено. Учитель не должен делить детей по их качествам: да, есть сложные дети, но на них нельзя ставить крест. Это профессия, требующая душевной тонкости и такта, хотя им достается от роно, чиновных теток, которые на них давят. Но если семья хорошая, то даже очень плохой учитель не может нанести очень большого вреда. При этом и объяснять одаренность ребенка качествами учителя странно: через руки моей учительницы истории прошли десятки детей, но никто из них, кроме меня, не стал писать исторические романы. Влияние - очень относительная вещь, у меня есть собственное определение - «человек персонажен». Это не значит, что я непременно буду писать портрет этого человека, это значит, что в нем есть черты, в которых интересно покопаться.

​Борис КУТЕНКОВ, Ольга ВАСИЛЕВСКАЯ