Однажды, уже вовсю обуянный охотой к бродяжничеству, но в то же время терзаемый беспокойством о некоей социальной никчемности этого занятия, решился и я постранствовать вместе со своим именитым земляком. Начало его и моей дороги - от порога окруженной мальвами старинной казацкой хаты в центре полтавских Чернух. Здесь почти триста лет назад и появился на свет рыцарь «высших запросов духа» Григорий Сковорода.
…На жизненных перепутьях все мы нуждаемся в опоре. И нередко в поисках ее обращаемся к великим. Чаще всего к предкам, однако нередко и к тем, кто рядом, в ощутимой доступной близости. Для кого-то это кумиры-небожители, для кого-то прославленные в веках воины, мудрецы, поэты, ученые и государственные мужи, для кого-то выдающиеся современники, имена которых у всех на устах. Лучший и самый эффективный действенный способ проникнуться (и подпитаться!) их мыслями и деяниями - побывать там, где они мечтали, творили, дерзали, совершали подвиги, подавали пример праведности, ну и заканчивали земной путь - этот их последний отрезок жизни часто особенно важен. Походить на себе не равных, подражать им, брать пример, перенимать их волю, силу и энергию - это у нас в крови с древних, пожалуй, даже доисторических времен. Цицерон во время своих путешествий стремился отыскать места, прославленные именами великих людей, - в Метапонте он посетил могилу Пифагора, в Агригенте на Сицилии не без труда обнаружил место погребения Архимеда. Цезарь рассказывал, что, когда он побывал в платоновой академии, кто-то из присутствующих так выразил свое впечатление: «Дано ли нам это от природы или вызвано неким заблуждением, что когда мы видим места, где, как мы слыхали, часто пребывали достопамятные мужи, то это волнует нас сильнее, чем когда мы либо слышим об их деяниях, либо читаем что-то ими сочиненное... Сами места имеют в себе такую силу, способную воссоздать для нас прошлое».
Духом великих, их душевными порывами и исканиями пропитана сама природа (яркая, цветущая или скудная, блеклая - не важно), которая окружала их. Невольно это природное благо (щедрое или суровое - не важно) передается и нам, едва мы соприкасаемся с ним. Не место красит человека, а человек место. В местах силы гор, лесов, пустынь энергия и сила отчаянных, дерзких и мудрых людских особей. Перемывая им косточки, узнавая об их слабостях, проступках и метаниях, погружаясь в их обыденную жизнь, мы как бы оправдываем и свои грешки, легче воспринимаем свои страдания и неудачи, не так мучимся сомнениями. Через детали их характера, быта, окружения, наглядные и достоверные (пусть даже музейные!) житейские мелочи, коих не избежать всем смертным, зримее, очевиднее и душевнее прощупывается причастность и к их великим деяниям, как-то само собой приходит осознание их гениальных прозрений. После посещения мест, где появились на свет, жили, творили, идеями и поступками изменяли мир «первостепенные умы» человечества, возникает подспудное желание хотя бы малую толику их опыта привнести и в свою жизнь. Переоценка ее ценностей наверняка не произойдет, но что-то второстепенное отшелушится, отпадет. По крайней мере зерна от плевел сможешь отличить.
Мои скитания по разным землям и странам - это в том числе и посещение мест, связанных с именами великих. Кумиров я из них не творил, но и мимо не проскакивал. А иной раз даже специально прокладывал маршрут, чтоб пройтись по их следам. Порою отдавал дань, однако нередко чувствовал, что от этого становился яснее мой путь и увереннее, тверже мой шаг. Путешествуя по Дону, я не мог не побывать в Вешенской. В станице меня встретили радушно и тепло, как, возможно, приветил бы сам Шолохов, узнав о дорожных мытарствах и моих донских впечатлениях. Писатель, кстати, любил путешествия. Недаром на тумбочке возле кровати у него постоянно лежал арсеньевский «Дерсу Узала». А в одном письме другу он заметил: «Люблю ездить по свету и потому особенно, что это дает мне возможность предвкушать радость возвращения домой в свое казачье гнездо». Внук писателя Александр Шолохов (он директор музея-заповедника) провел меня по комнатам этого «гнезда»-усадьбы. Прихожая, гостиная, столовая, спальня, рабочий кабинет - во всем этом мало музейного, все как при жизни писателя, все очень живо и трогательно. Показали мне и «рыбацко-охотничью» комнату. Тут я задержался дольше всего, рассматривая оружие, рыболовецкие снасти, трофеи. Оказывается, здесь Шолохов проводил не меньше времени, чем за рабочим столом. Собственно, и рыбалку он рассматривал тоже как своеобразную работу, относясь к ней, как к серьезному делу, в котором не было мелочей. В знании тонких особенностей донской рыбалки с Шолоховым не каждый заядлый рыбак-старожил мог соперничать. Бродя по ухоженной цветущей станице, знакомясь с музейными экспозициями, беседуя с людьми, которые лично знали писателя, я все больше проникался Шолоховым, постигая его природную донскую сущность и вольный казацкий дух. «Все писатели в столице, а наш Шолохов в станице», - с гордостью и поныне говорят на Дону. Шолохов громко, на весь мир заявил не только о себе, но и о своем родном донском крае, достойном поклонения и уважения. Его слава и деньги не утекли в столицу, не растворились в ее пестроголосье, не потерялись в ее ярмарочной сутолоке, а остались здесь, на берегах Дона. В этом своя воля писателя, его уникальность и величие. И пример для подражания. В Вешенской я нашел оправдание (хоть и был уверен, и уже твердо шагал по выбранному пути, но оставались некоторые сомнения и колебания) своей рыбацкой и грибной страсти, радости возвращения в свое родное гнездо. Тоже, между прочим, казачье.
На берегу Каспия в Форте-Шевченко в прохладной землянке я посидел на низкой кушетке за столиком, за которым проводил время поэт, делая записи в своей «захалявной» книжице. Какими словами выразить свое состояние там, в жаркой и бесплодной казахской пустыне, за тысячи километров от родного Днепра? «Думы, мои думы, лыхо мени с вами». С этим «лихом» жил Кобзарь, избавляясь от него только тогда, когда оно оказывалось на бумаге. С ним живу и я. Терпеливо переношу, куда бы ни забрасывала дорожная судьба, терпит и бумага. На Соловки я приехал специально, чтобы своими глазами увидеть «первотяжкую» тюрьму и каменный мешок, в котором провел остаток жизни последний кошевой Запорожской Сечи Петр Кальнышевский. Спустился в подземелье, увидел, содрогнулся, поразился, проникся. И, уже возвращаясь на материк, невольно почувствовал, чья кровь течет во мне (есть даже дума про казака Супруна). Перед отъездом я зашел в некрополь, постоял над плитой, потом еще раз (уже в одиночку) спустился вниз в «первотяжкую». Именно здесь я и хотел попрощаться с «батькой Кальнишом». Рядом с казематом - его портрет. На нем лицо глубокого изможденного старца с седыми космами, которые спадают на плечи. Это совсем не тот волевой грозный атаман, бюст которого установлен наверху в некрополе. Щеки ввалились, нос заострился, усы обвисли, прикрыв впалый рот. Однако из-под тяжелых век смотрят глаза человека, который вытерпел все, всех пережил и до конца прошел свой крестный путь. В усталом и слегка замутненном взгляде нет скорби и страдания, есть дума (уже не тяжкая и обреченная!) и понимание некоего высшего смысла, разгадка запредельной тайны. Не все он уже помнил из далекой казацкой жизни, не в его власти было воскресить прошлое, не обо всем мог (да уже и не хотел) судить даже с вековой высоты, куда вознесла его судьба, однако был уверен, твердо знал, что ждет его впереди. Ждет всех нас?
В греческих Салониках я попросил своего спутника запечатлеть меня рядом с бронзовым Аристотелем (здесь, на полуострове Халкидики, родина выдающегося мыслителя). В точно такой же мыслительной позе, в какой застыл на постаменте великий эллин. Авось, подумалось, и мне перепадет частичка его гения. Разные мысли приходили в голову. О дороге, что преодолел (в Греции завершился наш велосипедный вояж вокруг Черного моря), и о пути, который еще предстоит. И преодолеть, и постигнуть. Вечные мысли и вечные вопросы жаждущего познания самого себя человечества. Именно ему воздвигнут памятник.
После Греции и Соловков был Вифлеем. Оставив велосипед на попечение радостных бодреньких богомольцев, что мирно трапезничали разноцветными яйцами в какой-то нише прямо на камнях, я пристроился к длинной очереди, которая медленно втягивалась в храм. По гладко закругленным, крутым ступеням спустился вниз в пещеру Рождества. Это и есть то место, где свершилось чудо - Дева Мария родила Божественного младенца. На предполагаемом месте рождения Христа сначала было сделано углубление, выложенное мрамором, а в 1717 году монахи-францисканцы отметили святое место серебряной звездной фигурой, на которой была начертана надпись на латыни: «Здесь Дева Мария родила Иисуса Христа». В небольшом прямоугольном полутемном гроте не протолкнуться. Тихий говор, как шелест уставших после бури волн. Дождавшись своей очереди, я на четвереньках (в другой позе это сделать невозможно) подполз к нише под алтарем и коснулся ладонью холодных звездных лучей. Что почувствовал в этот момент? Я достиг цели - прикоснулся к чуду, к которому стремился. На этом моя «чудесная» миссия была закончена. Пора было выбираться из подземелья наверх к солнцу. Под ним ведь еще должно было продолжиться мое путешествие. В реальном чудесном времени и реальных чудесных обстоятельствах. Спасибо Христу, спасибо красивому мифу. Спасибо Вифлеемской звезде, которая ночью действительно зажглась.
После Земли Обетованной судьба вознесла меня на «крышу мира». Так называют Памир. Четыре с лишним метров над уровнем моря - ледяная безжизненная горная страна. Крыша едет от тоски, безысходности, одиночества. Однако я ехал, шагал, останавливался, переводил дыхание, оглядывался и опять ехал, шагал. И вспоминал тех, кто до меня преодолевал эти пространства. Так же ехал, шагал, так же останавливался и снова продолжал путь. Тот же Марко Поло или Александр Македонский, который, по преданию, похоронен где-то здесь. Ночью, натянув на себя всю запасную одежку и нырнув в темное нутро спальника, я согревался деталями зимовки полярника Нансена и его спутника в землянке из камней и шкур моржей.
«Выхожу один я на дорогу…» - часто шепчу я лермонтовские строки, отправляясь в очередное путешествие. Один… Все-таки не один! Все-таки мысленно я выхожу не один. Мои незримые спутники - это те, кого однажды, как и меня, позвала дорога, кому пропел песню ветер странствий, поманив за собой. Они в далеком прошлом. Но с них беру пример, в их дорожных деяниях и опыте, наставлениях и даже мимолетных мыслях черпаю силы и вдохновение. Они мой дорожный посох, моя путеводная звезда.
…Где родился, там и пригодился. Не со всеми, не всегда и не везде так, но, несомненно, место рождения весьма значимо для людей. Именно оно часто наделяет человека той силой, что возносит его на жизненную высоту. Сильных мира сего (отнесем к ним всех выдающихся, понятно, не только наделенных властью и деньгами) нередко причисляют к полубогам. Но это все-таки не боги. У их земной жизни (про другую здесь не будем), как и у всех, есть предел. В нем часто особенно предметно и ярко проявляется и человеческая (все-таки человеческая!) суть великих и их сила. Покинув Чернухи, я отправился на восток - дорогами великого мудреца к месту его последней гавани на Слобожанщине. «Что такое жизнь? Это странствие: прокладывать себе дорогу, не зная, куда идти, зачем идти». Разные думы посещали в пути мыслителя. В том числе и эта. Извечный (уже традиционно риторический!) вопрос всего человечества. В том числе и мой. Ответ нашелся в конце пути, в харьковской Сковородиновке (бывшей Пан-Ивановке). С директором Музея Григория Сковороды мы стоим возле гранитного валуна, на котором выбита знаменитая «авторская» эпитафия: «Мир ловил меня, но не поймал». Всю жизнь философ стремился вырваться из «клейкой стихийности мира», однако постоянно возвращался к его скорбям и заботам. Наверное, это о многих из нас. И уж точно обо мне.