- Вы не раз говорили, что испытываете счастье, когда отдаете книгу в печать. Но что происходит, после того как она появляется на полках магазинов? Буквально на днях вышел материал литературного критика Галины Юзефович, в котором она подняла острую проблему маркетинга на книжном рынке: писателям у нас почти не предоставляют бесплатных площадок для рекламы, не развит институт литературных агентов. С какими трудностями после публикации книги вы сталкиваетесь?
- Отзовусь нечаянным экспромтом: изданная книга должна быть видна, а значит, найдена и приобретена… Банально, но жизненно. Да, проблема не просто есть - она остра. Я пока что, спасибо, продаваемый автор, так что издательства склонны издавать меня за свой счет, а дома книги Москвы практически всегда предлагают площадку для презентации нового издания. Но подчеркну: сегодня издатели, как никогда, просчитывают риски, тем и руководствуются в своем выборе. Ну а издаваемый литератор, понятно, надеется, что вышедшая в свет - его! - книга обретет физического читателя-покупателя. Как скромно надеюсь я, например. Самая новая на сегодня книжка, названная моей любимой строкой и вами упомянутая, была позиционирована автором как «эффективный цитатник для разнополых», а редакцией «Времена» (АСТ) - как «поэтическая афористика». Но в силу усовершенствований и дополнений для допечаток она постепенно изменила свой формат (уже второй): в нее вошли лирические «полнометражные» стихи и даже автобиографическая проза, статья о языке. В итоге вышло то, что можно назвать «малое избранное». Но это, почти повторюсь, и словарь, и разговорник, и, смею надеяться, цитатник…
- Вопросы про одностишия, благодаря которым вы во многом стали известны, часто вызывают у вас раздражение. При этом другие ваши стихи, лирические, вошли в антологию «Строфы века». Многие известные люди становятся заложниками собственного образа, представлений общества о них. Как вы думаете, это отличительная особенность нашей русской публики или общемировая тенденция?
- Как лестно ощутить себя подтверждением «общемировой тенденции»… Но мне довелось испытать это «заложничество» на отечественной почве. А то и посчастливилось. Спасибо, что, словно свыше, мне выделили территорию, где меня легко идентифицировать. И спасибо одностишиям - всегда осекаю себя - не только за то, что сделали меня небезызвестным. Моностих - яркое проявление гениальности нашего языка, и в жилах моих, слава богу, течет русская речь, уж не сочтите за патетику. Удача быть званным, регулярно выходить на публику, получать от нее энергию одобрения, убеждаясь, что коллективный вкус у публики есть. Хотя порой широта и парадоксальность ее предпочтений представляются еще одной российской загадкой…
- Современное искусство тяготеет к минимализму. Как вы считаете, этот процесс необратимый?
- Скорее всего, да, но, думается, он не столь катастрофичен. Искусство всегда может вдруг развернуться и «вернуться». Кстати, литературоведы уже сформулировали и отметили мой скромный вклад в минимализм:
«Автор, нечаянно подсадивший в 90‑е страну, а вскоре и всю русско­язычную публику на тренд однострочной поэзии…»
- Какими были педагоги, которые на вас повлияли, кто были эти люди?
- Это были вполне себе советские учителя, и кое-кто из них хорошо запомнился, да и тепло вспоминается. Хотя и, скажу честно, абсолютного учителя №1 не назову, не случилось… А, нет, впрочем, и. о. такового на сегодня учительница первая моя в начальной школе №328 Валентина Ивановна Урвачева, такая по-хорошему образцовая, но и живая, вся словно из тех советских фильмов, что мы ностальгически пересматриваем, нарвавшись пультом в ночи. В школе, которую я оканчивал, со знаково-смешным по тем временам номером «287» (2 р. 87 коп. стоила тогда водка), тоже кое-кто запомнился. Александра Георгиевна Митрофанова преподавала историю страстно («нар-р-родные массы!»). К ней по-своему, то есть по-мужски, тянулись оба наших весьма контрастных физрука. Кстати, один из них преподал мне урок отнюдь не физкультуры, когда я, девятиклассник, решил выпендриться и пришел на волейбол в лаптях, которые привез с гастролей брат. Он пролечил «героя дня» тем, что демонстративно этого не заметил. Учитель-словесник, а по совместительству грозный завуч Дмитрий Палыч Власкин, оценив юмор одного из самых дерзких наших розыгрышей, вдруг никого не наказал и гордо и мудро, не без самоиронии это обосновал. Наши учителя были в основном яркими персонажами, благодаря чему нам с моим лучшим доныне другом Сережей Терентьевым удавалось развить свою склонность к лицедейству и пародированию. Кстати, одна из первых, так сказать, профессионально зачетных реприз состоялась еще в начальной школе. Учительница послала меня в параллельный класс за глобусом. И я, напитавшийся наглядной агитации тех советских лет, войдя уже с этим предметом культа, замер в пионерском салюте (пока октябренок) и, как с плаката, торжественно произнес: «За детство счастливое наше спасибо, родная страна!..» Спасибо, Валентина Ивановна не разглядела в этом никаких подтекстов. Словом, школьные учителя запомнились не только как раздатчики/повелители отметок…
- А насколько для вас важны были оценки?
- Ну, немаловажны… От текущих до четвертных. Отличником я никогда не был, скорее хорошистом, так что случались и пятерки, и - реже - «удовлетворительно». Но для меня всегда многое значила похвала учителя литературы. Родителей же я на протяжении всего среднего образования оценками особо не расстраивал, ну разве что единственной досадной тройкой, испортившей мой аттестат (привет от химички!). Сегодня я расцениваю ее как сигнал грядущей взрослой жизни, «где ничто не прощает к себе несерьезного отношения…».
- Какие книги формировали вас в детстве?
- В дошколье - Самуил Маршак, «Стихи, песни, загадки», Корней Чуковский, сказки «Рикки-Тикки-Тави» Киплинга… Очень любил, когда мне читали вслух Бориса Житкова «Что я видел», да и про Чука и Гека… Потом прибавился Марк Твен с его Томами - от дяди до Сойера. Из отечественной прозы зачитывался Кавериным - «Два капитана». В поэзию меня вовлекли Александр Блок и Евгений Евтушенко. Правда, в 9‑м классе я был увлечен поэтом Евгением Винокуровым, буквально бредил его стихами. А он ведь автор не только песни про Сережку с Малой Бронной и Витьку с Моховой…. Сегодня многие, цитируя «учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться», увы, не ведают, что это его строки.
- Вы окончили Московский областной педагогический институт по специальности «русский язык и литература». Если предположить, что жизнь сложилась бы так, что вы стали бы педагогом, каких принципов вы бы придерживались в своей работе? Вы приверженец строгого подхода к воспитанию, где в первую очередь важна дисциплина, или демократичного, где важнее свободная личность?
- Наверное, стремился бы к гармонии всех перечисленных составляющих, но это слишком идеально звучит. Представляю, сколько препятствий пришлось бы преодолевать. Главное - этический базис, чтобы твой выпускник, как ни банально, предстал городу и миру и остался человеком, еще и современным, то есть с потребностью в дальнейшем образовании. Но остановите меня… Знаете, уже сложился личный самопародийный штамп для интервью: по окончании пединститута вместо советской школы я попал в Советскую армию, что стало большой удачей для советской школы. Но это не совсем так. Конечно, со мной, как и почти с каждым редким юношей-студентом пединститута, связывали большие надежды. Будем считать, что учителем я так и не стал. Но не только поэтому искренне считаю, что сегодня в России быть хорошим учителем - это не просто работа, а служение…
- Не так давно министр просвещения Ольга Васильева предложила не ставить оценки за такие предметы, как музыка, труд, физкультура и изо. Что вы думаете по поводу этой инициативы? Согласны ли с тем, что эти предметы, исходя из общей логики, как будто бы второстепенные?
- Пожалуй, склонен согласиться… Ну не всякая же министерская инициатива должна подвергаться иронической критике. Чем меньше публичных оценок и сравнений, тем меньше ущемляют достоинство детей, берегут их психику. Это, как мне представляется, и творчеству поспособствует. И еще: я бы не спешил те или иные дисциплины приговаривать к второстепенности. А великая русская литература есть и пребудет не только как школьный предмет…
- Как вы думаете, почему сегодня так популярны платные лекции?
- Это отчасти реакция на качество всего, что нам еще недавно предоставлялось бесплатно. Когда-то, еще в 90‑е, на заре новой эры, я простодушно воскликнул: «У нас сейчас дешевле заплатить!..» При этом платное сегодня не всегда означает качественное.
- Вы не раз защищали русский мат в разговорной речи. А как вы относитесь к тому, что интернет-блогеры, известные артисты и деятели культуры все чаще не только используют мат, но и почти говорят на нем. С одной стороны, это стало своего рода знаком того, что на этой площадке не лицемерят, но с другой - приводит к тому, что язык становится более бедным. Допустим ли мат в публичной ­речи?
- Ну не мне, грешному, водителю и российскому физическому мужчине, правильно нравоучать в этом вопросе. Я, конечно же, против того, чтобы молодежь разговаривала матом (особенно невыносим он из девичьих уст). Означенная тенденция есть и в публичной жизни, она труднопреодолима сегодня и как бы усугубляет уже имеющуюся нашенскую традицию (одно время даже стало хорошим тоном «элитарно» материться). А защищал я мат как заповедную часть великого и могучего, ресурс экспрессии в литературе, где использование обсценной лексики допустимо, если проверено вкусом и мерой. Не раз цитировал призыв коллеги и друга Евгения Бунимовича (кстати, заслуженного учителя России и до недавнего времени детского омбудсмена) уберечь русский мат от сквернословов…
- Ваше творчество во многом представляет собой переосмысление повседневности. В отличие от других поэтов, которые консервативны по отношению к любым изменениям в языке, вы, напротив, используете тренды современного русского языка и обращаете их в игру. Но, если оставить иронию, как вы думаете, к чему движется наш язык? Какие из изменений в нем вызывают у вас особые опасения?
- Убежден, что современный русский язык способен все перемолоть и обратить себе во благо. А главное опасение связано с тем, что новое поколение не сознает и не использует его богатства и мощь. Я сейчас как раз активно разрабатываю тему «языкозрения», постоянно дополняя свой «шоу-трактат», который называется парафразом всем известных слов Тургенева «ВЕЛИК, МОГУЧ, СВОБОДЕН=как мне ДОРОГ! ЯЗЫК, где НЕТ СЕГОДНЯ ОГОВОРОК». В нем я отстаиваю свою версию: на едином аварийном пространстве нашей уже объятной Родины самая успешная отрасль и самодостаточная стихия, самая экономная экономика - русский язык. Сегодняшний, но все более великий русский язык - территория свободного волеизъявления, это наше реальное право выбора. Выбора слова, которое в той или иной ситуации позволяет нам сохранить достоинство. Веду практикум по оптимизации общения, где пытаюсь обучить курсантов, как с помощью двух-трех фраз на родном языке почти любую ситуацию развернуть в свою пользу. Ну и сам все еще обучаюсь. Тут дочь однажды принесла из детсада народную песенку про козла, который, охмуряя коз, использует вот этот рефрен «все горюшко размыкаем». И так меня впечатлил этот неиспользуемый дотоле глагол, что я даже написал целую статью, финал которой таков:
(Пафос в студию!) Я себе вторю:
О, не быть нам в толпе горемык.
И удел наш - размыкивать горе,
разМЫкая уста - и не в хоре.
И свобода моя есть Я.ЗЫК.