19 января 1955 года Шварц сделал запись: «Хотел затеять длинную работу: «Телефонная книжка». Взять нашу длинную черную книжку с алфавитом и за фамилией фамилию, как записаны, так о них и рассказывать». Поэт и историк литературы Вадим Перельмутер в предисловии к нынешней публикации излагает предысторию: в 1954‑м, «едва мучительно оправившись от первого инфаркта, Шварц завершил одну из лучших - и самых светлых - своих пьес - «Обыкновенное чудо». Он вел дневник почти 30 лет. Довоенные записи пропали в блокаду. Из фрагментов уцелевших дневников составлено несколько книг. Темой большой статьи может стать сравнение: чем пожертвовал один публикатор, что сократил другой. Целиком записи не опубликованы. Одна из причин, видимо, в том, что автора мучил тремор - постоянно дрожали руки; порой, говорят, Шварц и сам не мог разобрать написанного недавно.
Он не любил слово «мемуары», но большая часть его записей - не про итоги дня. В 1951‑м вспоминал детство, спустя два года добрался до 1920‑х. Однажды отвлекся, чтобы упомянуть о смерти Сталина, и тут же - назад в молодость. В январе 1955‑го начал с буквы «а» - первым в списке оказался режиссер Николай Акимов; к «я» шел полтора года. Результат почти ежедневных усилий - бесценные материалы к энциклопедии повседневности советской культурной элиты: Евгений Львович не только фамилиями из книжки вдохновлялся, но и найденными там словами «банк» (повод поведать, как выдавались гонорары), «Дом кино», «Варшавский вокзал». Рассказ о хореографе Юрии Григоровиче затесался между страницами про групком домработниц и гараж. За отказ от выстраивания в своей памяти иерархий автору - отдельное спасибо. Много есть мемуаров об Аркадии Райкине и Вениамине Каверине - а кто рассказал про вахту Союза писателей? «Когда написал я пьесу «Один день», полагая, что изображаю наше домоуправление, оказалось, что похож портретно один бедняга управхоз. Остальные издали - писалась пьеса в Кирове - казались куда более благообразными. Даже о покойниках можно писать строго. А все они издали казались приговоренными к смерти. И многие из них и в самом деле умерли» - это про людей, оставленных в блокадном Ленинграде.
«Наше поколение (тридцатилетних интеллигентов) - необразованное поколение. Гораздо умней, культурней, значительней нас были Белый, Мережковский, Вячеслав Иванов», - записывал в 1930 году Юрий Олеша. Ощущал ли это Евгений Шварц? Он про своих друзей писал четверть века спустя - и там, где шумела некогда жизнь, видел заснеженное поле. Порой чудится между строк смущенность своей респектабельной, удачливой, казалось бы, жизнью. Речь не о претензиях к госстрою. Шварц занимал вполне почтенное место в «культурной иерархии». В 1948‑м автору «Дракона» доверили читать на большом собрании ленинградских литераторов приветственное письмо вождю. Историк Михаил Золотоносов, упоминая в одной из книг сей факт, отмечает: «Наверняка партийное начальство придумало этот сценарий для публичного унижения автора двусмысленных пьес-сказок». Страшнее ли это расстрела Олейникова или лагерных тягот Заболоцкого? Сам Шварц в книге - не борец и на жертву не похож. И на вопрос, видел ли себя чужаком в советском мире, «живым соболем в меховой лавке», ответа не дает.
Забавная деталь: фамилия одной из знакомых - повод рассказать про ее учителя Малевича, чье жизнетворчество казалось навек забытым и никак не соотносилось с тем, что вокруг. Но Шварц - с проигравшими. Их опыт ему ценнее иных триумфов.
В записной книжке рядом - номера аутсайдеров и фаворитов, гениев и бездарей, стукачей и жертв доносов. Ее владелец стремился к объективности. Но дрожания рук не утаишь. Актер Павел Кадочников покорил драматурга талантом, а потом стал кинозвездой, и вот - встреча спустя годы: «Он рассказывал, что есть у него дача, где столько-то фруктовых деревьев. Что получил он новую квартиру на углу улицы Горького и Кировского проспекта. Что его хотел оштрафовать гаишник, но, увидев, что нарушитель - Кадочников, улыбнулся и отпустил. И все это была правда. И его глаза сияли, и влюбленная улыбка, почти застенчивая, не сходила с миловидного лица. И цена ему, лицу этому, была грош, а душа, единственное, что могло бы спасти его, давно и с охотой была продана черту». Многие ли поймут, чем недоволен писатель? Ведь сам не в коммуналке жил, дачу мог себе позволить. Кстати, именно на даче произошла встреча Хармса, Олейникова и Заболоцкого с Вениамином Кавериным, повод ее очевидцу записать важную мысль. Автор «Двух капитанов» уважал обэриутов «как интересных писателей, ищущих новую форму, как и сам Каверин. А они не искали новой формы. Они не могли писать иначе, чем пишут. Хармс говорил: хочу писать так, чтобы было чисто. У них было отвращение ко всему, что стало литературой. Они были гении, как сами говорили, шутя. И не очень шутя».
Решился ли Шварц сказать такое о себе или даже перед смертью скромно считал, что более ценен как очевидец? «Ленинградская телефонная книжка» писалась в стол. Но автор верил, конечно: ее прочтут. Он обращался к будущим поколениям, когда вел подробную опись своего мира. Оценят ли этот уникальный подарок в XXI веке?

Евгений Шварц. Ленинградская телефонная книжка. Дневники 1955‑1956. - М. : АСТ, 2019.