- Лев, вы неоднократно были в Череповце в поисках информации о своем герое, общались с его родственниками…
- Я был в Череповце очень много раз и бываю регулярно, поскольку наши отношения с семьей Башлачева давно перешли за рамки типичного общения между автором и родственниками героя его книг…
- Что делается в родном городе поэта для его памяти?
- Хоть я по роду своих занятий и вынужден быть в курсе происходящего, все-таки полагаю, что о конкретике лучше осведомиться у череповчан. Три мемориальные доски, крупный ежегодный музыкальный фестиваль... Казалось бы, сделано немало, но и не так много. Предыдущий мэр города всячески поддерживал деятельность, связанную с Башлачевым. Однако я глубоко убежден, что остаются вещи гораздо более важные и безотлагательные, чем названные. Скажем, когда я предложил мэрии помочь с выпуском полного собрания записей Александра - а их огромное количество, и мне кажется, что этот «монумент» был бы гораздо важнее и значительнее, - к сожалению, поддержки эта затея не получила. Как именно к герою нашего разговора относится новый мэр, я пока не знаю, об этом рано говорить. Важно другое: на наших глазах Череповец стал «городом Башлачева», и это, как ни странно, практически не связано с упомянутой мемориальной деятельностью. «Гений места» вступил в свою силу и в свои права, хотя, если бы кто-то сказал мне об этом в 2005‑м или даже 2010 году, я бы очень удивился подобному повороту событий. Вынужден отметить и обстоятельство, не совсем соответствующее радостному поводу нашей беседы: отрадно, что существует такая организация, как музей Башлачева, но мне в высшей степени жаль, что она ведет главным образом концертную или какую угодно, но только не музейную деятельность. Я понимаю, что есть проблемы с экспонатами. Я понимаю, что сам музей существует на птичьих правах и держится на энтузиазме отдельных людей, упрекать которых в чем-то негоже. Но и вы не хуже меня знаете, что абсолютное большинство культурных инициатив в нашей стране функционирует точно так же. Поверьте, в Череповце для такой организации гораздо больше возможностей, чем у сопоставимых проектов в Петербурге и Москве. В день рождения этого знакового, возникшего некогда из чистой любви горожан учреждения я хочу пожелать ему наконец стать музеем не только на вывеске. Башлачев, безусловно, заслуживает настоящего музея.
- Состояние аналитики по Башлачеву, на ваш взгляд, остается зачаточным даже спустя столько лет после его ухода из жизни. Связано ли это с неким снобизмом, о котором много пишет исследователь авторской песни профессор МГУ Владимир Новиков, применительно к Высоцкому, мол, «человек с гитарой в сознании литературной общественности не поэт»? Все ли тексты Башлачева безусловно выдерживают «проверку зрением» и воспринимаются без музыки?
- Башлачев, чье творчество требует отдельных семинаров и конференций, только начинает анализироваться. И здесь парадокс: на данный момент по его поэтике опубликовано более ста пятидесяти филологических работ. Для автора, умершего 30 лет назад, это очень серьезный результат. Проблема в том, что семантика Башлачева требует, как мне кажется, еще более интенсивного и, если угодно, изощренного подхода, но это отдельный разговор. Тот снобизм, о котором вы говорите, безусловно, имеет место. Чего стоят хотя бы истории с вручением Нобелевской премии Бобу Дилану или премии «Поэт» Юлию Киму. Конечно, это оказывает некое ретардирующее влияние, но все же дело отнюдь не только в нем. Что до второго вашего вопроса, то я считаю, что большинство текстов Башлачева не просто выдерживает «проверку зрением», но зачастую даже выигрывает от этого.
- Для того чтобы взять сто интервью о человеке, написать о нем несколько книг, безусловно, надо его сильно любить. Помните ли вы, как открыли для себя его творчество? Были ли у него конкуренты в сфере вашего внимания за те годы, что занимаетесь им?
- Да, я отлично помню тот момент, когда открыл для себя его творчество. Как все самые замечательные вещи в жизни, это произошло совершенно случайно - в туристическом походе мой товарищ спел несколько песен Башлачева, и они меня ошеломили. Обратите внимание: я впервые услышал их вовсе не в авторском исполнении, но от этого воздействие текстов не стало принципиально иным. Разумеется, я интересуюсь, исследую творчество и пишу далеко не только о нем. Однако я не стал бы называть это конкуренцией. В последнее время у меня выходили работы об Андрее Тарковском, Сэмюэле Беккете, Александре Кайдановском, но и ими список не исчерпывается. Кроме того, я нередко читаю публичные лекции по вопросам культурологии, кино и литературы. В основном по искусству модернизма, но опять-таки не только. На свете огромное количество авторов, о которых мне интересно размышлять и говорить. Конкурирует ли Башлачев, например, с одним из моих любимых писателей Уиль­ямом Фолкнером? Для меня точно нет. Более того, напротив, у них есть довольно много общего, если вдуматься.
- Творчество и личность Башлачева вы окружаете именно литературным, а не музыкальным контекстом, упоминая в числе его предшественников Лермонтова, Блока, Гессе. А существует ли башлачевская традиция в современной поэзии и рок-музыке, помимо «волны подражания»? Кого бы вы могли назвать его последователями в той и в другой сфере и как это проявляется?
- Мне кажется, подражать Башлачеву очень тяжело, почти невозможно. Равно как и, например, Тарковскому. Нетрудно, казалось бы, снимать длинные планы в тумане с собаками и лошадьми, но шедевр кино из этого вряд ли получится. Да, волна подражателей и последователей имеет место, но в силу сказанного она не вызывает большого интереса. Важно другое: сейчас мы вообще не можем говорить о русской рок-поэзии, не вспоминая о Башлачеве. В каком-то смысле он повлиял на всех. На кого-то больше, на кого-то меньше. Кто-то подражает, кто-то отталкивается, это не так важно. Однако в фундаменте отечественной рок-культуры особое место занимает миф именно о нем - образцовом авторе, который черпал легендарный «мед поэзии» голыми руками. Башлачев - слишком сильное явление. Знаете, благодаря Гагарину огромное количество мальчишек по всему миру решили связать свою жизнь с космосом и наукой. Александр сыграл похожую роль, из-за него множество людей стало писать стихи и песни. Он переворачивал судьбы! Известна история с Янкой Дягилевой, но таких случаев мириады. И это куда важнее, чем десяток фамилий, которые я вам могу назвать. Кстати говоря, сказанное являет собой редкий пример того, где его аффиляция с роком играет позитивную роль. Избери он академическую поэзию, ничего подобного, конечно, не было бы.
- На Вторых Литературных чтениях памяти рано ушедших поэтов «Они ушли. Они остались» (2013) поэт Кирилл Ковальджи сказал: «Эти люди перед смертью чувствуют свой скорый уход, поэтому работают на износ». Башлачев полностью реализовал жизненную программу за короткий срок. Проявляется ли в его текстах подспудное ощущение смерти, опасение не успеть?
- Я не знаю контекста, в котором высказывал свои суждения Ковальджи, но сам неоднократно повторял, что Башлачев - персонаж романтизма. Ощущение смерти за плечом - это важная черта эстетики поэтов-романтиков вообще, вовсе не только рокеров. Что касается текстов Александра, то эта тема в них едва ли не сквозная, и у того есть достаточно основательная биографическая подоплека. «Жизнь и смерть - родные сестры» - писал он еще в раннем своем стихотворении. Если же говорить о песнях основного корпуса, то куда ни ткни - «Похороны шута», «От винта!», «На жизнь поэтов», «Когда мы вдвоем», «Посошок»... Меня больше всего завораживает филигранно найденная фраза: «...в преисподнем белье». Казалось бы, на ровном месте, из обыденного, бытового возникает такой мрачный, загробный образ. Кстати, Александр сам высоко ценил именно эту словесную находку.
- Вас называют рекордсменом трудоголизма: «Этот молодой мужчина в самом расцвете сил и творческой энергии награжден не только царственным <…> именем Лев, но и умением пахать за семерых». Близко ли вам это ощущение «мементоморика», если снова пользоваться метким определением Владимира Новикова («есть авторы, изначально нацеленные на финиш, ощущающие конечность опуса и конечность своей жизни. Memento mori постоянно возникает в их сознании, как звонок пишущей машинки (помните: были такие, напоминали о конце строки…)»? Сближает ли это вас с Башлачевым?
- Не скрою, был бы счастлив, если бы приведенные вами слова о моем трудоголизме оказались правдой. На деле я в высшей степени не удовлетворен производительностью собственного труда. Ощущение «мементоморика», безусловно, мне близко. Но, помилуйте, еще Цицерон говорил, что «чувство умирания до́лжно обдумать в молодости». Это свойственно огромной части не только литераторов, но вообще деятельных людей.
- Данила Давыдов на упомянутых чтениях, говоря о феномене рок-поэзии позднесоветского времени, говорил о социально-психологическом симптоме, связанном с разностью мироощущений: когда «человек поющий» ощущает себя в первую очередь поэтом и когда, как Башлачев, настаивает именно на ипостаси музыканта. Видится ли вам подобная проблема характерной именно для определенного периода или скорее личностной? Как одаренному поэту и музыканту преодолеть неизбежные стереотипы кураторов литпроцесса, критиков, закрепленные и «благодаря» высказываниям о себе самого рок-поэта?
- Такая проблема, безусловно, имеет место. Но для того чтобы ее преодолевать, поэту необходимо сначала увидеть здесь проблему. Скажем, Башлачев так на нее не смотрел. Определенно, выбор пути - вопрос сугубо личностный, но в некоторые периоды истории возникают мощные внешние аттракторы. Действительно, в восьмидесятые годы магнетизм рок-среды был чрезвычайно силен. Убедиться нетрудно: посмотрите, какое количество современных писателей и поэтов, которым сейчас около шестидесяти лет, а тогда было около двадцати, имеют прошлое, связанное с роком. Их огромное количество! В наши дни подобного магнетизма нет и в помине, а значит, каждый автор решает сам, быть ему «человеком поющим» или «человеком пишущим». Но судьба такая штука... Правильным был выбор или ошибочным, мы все узнаем об этом только постфактум.