Девятнадцатилетний лейтенант Владимир Третьяков в госпитале мучительно думает все об одном и том же:
«Какая надобность не для кого-то, а для самой жизни в том, чтобы люди, батальонами, полками, ротами погруженные в эшелоны, спешили, мчались, терпя в дороге голод и многие лишения, шли скорым пешим маршем, а потом эти же люди валялись по всему полю, порезанные пулеметами, разметанные взрывами, и даже ни убрать их нельзя, ни похоронить? <...> И какая надобность жизни в том, чтобы столько искалеченных людей мучилось по госпиталям? <...>
На фронте воюет солдат, и ни на что другое не остается сил. Сворачиваешь папироску и не знаешь, суждено ли тебе ее докурить; ты так хорошо расположился душой, а он прилетит - и накурился… Но здесь, в госпитале, одна и та же мысль не давала покоя: неужели когда-нибудь окажется, что этой войны могло не быть? Что в силах людей было предотвратить это? И миллионы остались бы живы… Двигать историю по ее пути - тут нужны усилия всех, и многое должно сойтись. Но, чтобы скатить колесо истории с его колеи, может быть, не так много и надо, достаточно камешек подложить?»
После проверки сочинительной части (все остальное проверяет компьютер) школьники могли, предъявив свой паспорт, получить в своем компьютере копию сочинительной части в том виде, как они написали ее на экзамене. Ознакомившись с этими сочинениями, я понял, что наш разговор нужно продолжить. Тем более что за десять лет я не прочитал ни одной аналитической статьи, в которой рассматривались бы написанные на экзамене сочинения с точки зрения их содержания, сущности данных выпускниками ответов. Хотя сам я в течение вот уже пятидесяти лет прежде всего подхожу к написанным сочинениям именно с таких позиций. Об этом рассказано в цикле моих статей «Прошло сто лет». Меня интересовало и интересует, что именно думают ученики о жизни и о себе, о книгах, которые мы читаем на уроках, и книгах, которые они прочли сами. Вот с этих позиций и подойдем к одному из заданий, которые были в Москве на ЕГЭ по русскому языку в знакомых мне школах.
Отрывок из повести Григория Бакланова привел многих в замешательство, недоумение, вызвал непонимание, как, впрочем, и у меня самого. Я знаю одного ученика, хорошего и мыслящего, который, прочитав то, что ему предложили на экзамене, особенно про тот камешек, который можно подложить под колесо истории, настолько разволновался, что ему пришлось вызвать «скорую помощь» и потом сдавать экзамен в резервный день.
Что же вызвало непонимание и смятение у учеников, которые прочли не одну хорошую книгу о Великой Отечественной войне? Начнем не с самого экзаменационного текста.
В ноябре 1941 года Илья Эренбург, статьи которого жадно читали и на фронте, и в тылу, писал в одной из своих статей: «Многие из нас привыкли к тому, что за них кто-то думает. Теперь не то время. Теперь каждый должен взять на свои плечи всю тяжесть ответственности. Во вражеском окружении, в разведке, в строю каждый обязан думать, решать, действовать. Не говори, что кто-то за тебя думает. Не рассчитывай, что тебя спасет другой».
В этом смысл и хорошо всем известных строк из «Василия Теркина» Александра Твардовского: «Грянул год, пришел черед. Нынче мы в ответе за Россию, за народ и за все на свете». Сегодняшнему школьнику трудно понять, что главное слово здесь мы: мы в ответе. Ведь сразу после окончания войны будет сказано, что все они лишь винтики государственного механизма. Не так было во время войны.
Через двадцать лет после войны, в 1967 году, я приехал в Минск, чтобы оттуда отправиться в Гродно к Василю Быкову. До этого я послал Быкову журнал со своей статьей об уроке, посвященном его «Обелиску». В статье были и ученические сочинения. Вскоре пришла открытка: «Спасибо за внимание, журнал и статью, которую я прочитал как бы свою собственную. Всегда приятно встретить единомышленника, это теперь не так уж часто встречается. Поэтому издалека жму вашу руку. Будьте здоровы и счастливы. Спасибо. В.Быков».
Я приехал в Минск, откуда мои знакомые позвонили Быкову. И он сказал, что встретится со мной. Я вылетел в Гродно. Он пришел ко мне в гостиницу, предварительно спросив по телефону, один ли я в номере. Очевидно, вопрос, который я ему тогда задал в самом начале, как говорится, задел его. И он говорил, говорил...
- Зачем приехали?
- Мне, во время войны школьнику, трудно сказать вам, прошедшему войну, то, что я хотел спросить. Я боюсь, что слова мои вам покажутся кощунственными и что вы меня не поймете. («Не бойтесь, пойму».) Во всех своих книгах вы говорите, что именно во время войны полностью проявляется суть человека и что испытание войной - высшее испытание человека. А вот я много лет работаю с человеком безупречной военной биографии. В сорок первом он выходил из окружения, в сорок первом, когда не щедро награждали, он получил свой первый орден, который ему вручил сам Калинин. Он, кстати, ваш однополчанин и, по его словам, переписывается с вами. («Да, я его хорошо помню».) Он понимает, что происходит в стране, в народном образовании в частности, но молчит и даже поддакивает начальству. («И правильно делает».) Так почему же люди, безупречно мужественные на войне, теперь стали другими? Как это можно объяснить?
- А очень просто. На войне было за что идти в огонь, рисковать, жертвовать и умирать. И потом, на фронте человеку на обдумывание поступка даны минуты, а то и секунды. А сейчас месяцы и долгие годы. Годы трезвого размышления переубедят кого угодно. Да и про войну скоро будут знать столько же или еще меньше, чем мы знали про Гражданскую.
Об этом «не говори, что кто-то за тебя думает», «нынче мы в ответе», «было за что идти в огонь, рисковать, жертвовать и умирать» и рассказывают те книги, которые мы читаем в школе. И каждый из выпускников мог бы хорошо обо всем этом рассказать. Отчего же непонимание? А все дело в том, что все, о чем мы только что говорили, было во время войны.

Продолжение следует