Я не единожды наблюдал попытки создания профессиональных учительских ассоциаций. Большинство из них на бумаге, формально. Даже в голодные 90‑е, когда учителям не платили месяцами, а кое-где больше года, они выходили на забастовки крайне редко. Для этого нужно довести их до полного изнеможения и безусловного единения по целям: зарплата нужна всем независимо от профессиональных и политических убеждений. Когда нечего, пардон, жрать, уже не до уникальной учительской лояльности.
Во всех остальных случаях попытки что-то доказать получались крайне редкими и ограниченными как по составу, так и по поводам. Профсоюз всегда был весьма лоялен к власти. Было несколько типовых ситуаций, по которым существовал негласный консенсус: профсоюз стоял на стороне учителя, даже когда учитель был не совсем прав. Это ситуации с увольнением и с выслугой. В остальном же польза от него была чисто снабженческого характера: санатории, пионерлагеря, изредка квартиры. Например, мне повезло с квартирой. Чудо, но я получил ее именно благодаря учительскому профсоюзу.
Прихожу к выводу, что привычное для учителя поведение не предусматривает ни защиты от внешней и внутренней угроз, ни консолидации. Почему? Перечислю несколько причин.
Во-первых, работа учителя камерна: закрыл дверь и остался один на один с классом. Если там, за дверью, проблема, она проявляется, когда нарыв уже вскрылся. А значит, пора уже не лечить, а вырезать.
Во-вторых, учитель не знает своих прав, не умеет их отстаивать, стойко демонстрирует синдром Милгрэма (отвечает отдавший команду): проще подчиниться указанию директора, чем качать законные права.
В-третьих, учитель подчас приходит в школу только потому, что подсознательно боится из нее уйти, потому что не повзрослел в своей школе и не готов встраиваться в другие социальные модели отношений. Такие учителя наиболее рьяные хранители устоявшихся стереотипов поведения и отношений, невзирая на изменившиеся условия.
В-четвертых, учитель часто не блещет компетенциями, которые бы были востребованы вне школы, и страшно боится негативных внешних оценок. При этом он всеми силами поддерживает формулу «учитель всегда прав» и важно судит обо всем по праву мифологического «Учителя с большой буквы». Неудивительно, что в ответ ему родилась народная Марьванна. Это тесно связано с низкой самооценкой и страхом оказаться без работы.
Совокупность всего этого приводит к повышенной лояльности учителя к власти любого рода. Стилистика отношений школьной администрации с учителем подчас очень напоминает стилистику отношений учителя с учеником. Жесткой вербальной агрессии начальства обычно достаточно, чтобы принудить учителя выполнить то, что не входит в его обязанности, и даже то, что противозаконно, как это происходило в случае вбросов на выборах.
И эта же стилистика в свою очередь восходит вверх, на уровень отношений директора и назначившего его органа власти. Внешняя форма, конечно, там уже иная, но суть та же: лояльность и страх лишиться работы.
Инфантильная, лояльная, беззащитная роль педагога вымывает из него способность к самостоятельной позиции, которая нужна для формирования консолидированного конструктивного поведения противодействующей группы.
Как это ни удивительно, но жесткая дискуссия о месте и роли системы образования в современной жизни отнюдь не способствует формированию консолидированной позиции:
• одна часть общества считает ошибкой всю реформу образования, ссылаясь на высокую оценку качества «советской школы», они видят решение проблем в возврате к прежней системе отношений;
• другая часть общества считает, что реформы остановились на полпути и нужно их развивать до ориентации на полностью индивидуальные программы в противовес единообразным в советской школе;
• третья (большая) часть вовсе сторонится этих дискуссий и приспосабливается к текущей ситуации, демонстрируя ситуативно разные предпочтения в широком спектре от крайних позиций.
Такая фрагментация оценки ситуации и своего места в системе образования тоже мешает консолидации мнений. Впрочем, в этом даже есть свой плюс, потому что активные оппоненты легко могут столкнуть противоположные мнения самих учителей, чтобы путем полемических приемов вывести их из дискуссии как неспособных на аргументированное мнение. Отчасти так и есть, если усреднять.
Но я бы не спешил при этом бросать в учителей упреки! Система образования не порождение учительского сообщества, а продукт общества, которое и само не знает, что ему нужно от этой системы. Все изложенное про учителя справедливо и для всего общества, особенно в плане целеполагания системы образования в жизни общества и формирования общественного заказа к ней.
Прошлый заказ системе просвещения - ограниченным числом образованных учителей обучить всю страну - был выполнен примерно к середине прошлого века. Начало реформ 1984года - это реакция на изменение ситуации, но без осознания необходимости радикального пересмотра всей системы, ее целей и задач. Даже ставить такую задачу при ее масштабах страшно, проще понемногу менять отдельные «гайки».
Но альтернативы пересмотру всей системы образования нет. Чем раньше общество это осознает, тем лучше. В частности, грамотно выстроенный по целям и задачам проект «Цифровая школа» может вывести на правильную постановку задач без разрушения «до основанья, а затем». Но для этого надо осознать и выстроить ориентиры.
Когда (и если) удастся сформировать новое видение целей системы образования и начать процесс ее трансформации, появится согласованное видение процесса, потребуются самостоятельные учителя-единомышленники. Вот они-то и станут ядром нового цеха - первыми самостоятельно мыслящими строителями новой системы образования.