…Моего отца исключили из Союза писателей Украины. И хоть это произошло сорок лет назад, но жив отец, здравствует Украина, и никуда не делся Союз писателей. Все на своих местах. Чего не скажешь обо всех. Иных уж нет, а те далече. Впрочем, кое-кто остался. Даже, пожалуй, многие. Осталась и память. Лишь она способна вернуть прошлое. Как это происходило? Имею в виду исключение отца. Он не был ни диссидентом, ни героем-революционером, ни борцом с режимом, ни правдоискателем. Для этого, как он потом говорил, нужно быть хоть немного фанатиком, иметь уверенность, что потом не оступишься. Однако слушал «Свободу», интересовался самиздатовской (понятно запрещенной) литературой, общался с книжниками, которые эту литературу добывали, в беседах с друзьями за чаркой и без нее любил затрагивать запрещенные темы, написал несколько писем Солженицыну, и тот даже ему ответил. И нередко, не ведая о последствиях (а может, и ведая и от этого испытывая некий драйв), делал это активно, открыто, иногда даже эпатажно, упрямо противопоставляя себя молчаливому большинству. Мне трудно сейчас выделить и четко обозначить истинные мотивы такого его поведения. В одном уверен: сказался характер, страстное (не фанатичное, конечно) желание утверждения своей воли. Насколько ты можешь реализовать ее? Это зависит от законов, среды, социальных и даже бытовых условий. А еще от силы твоей воли. Но, увы, сила силу ломит. Режим до поры до времени сквозь пальцы смотрел на это своеволие, а потом решил его укоротить и даже совсем прервать. Отца исключили из партии (чему, кстати, он был даже рад - не надо притворяться, лукавить), а потом и из писательской спилки (русское «союза»). Понятно, сделано это было по указке всемогущих органов. За исключение, быстро и довольно топорно состряпав какой-то повод, единогласно проголосовала писательская братия. Отец помыкался-потыкался в поисках заработка и своего места под родным днепровским солнцем и подался в стольный град. В то время он был один на всех - «дорогая моя столица, дорогая моя Москва». «Пошел на Вкраину, на степи, на вольные земли», - говорили о тех, кто в поисках лучшей доли осваивал полуденные степные просторы славянской Ойкумены. А запорожские казаки прямо заявляли: «Пойду на Низ, чтоб никто голову не грыз». Недаром степную казацкую страну называли «земли казацких вольностей». Ирония судьбы. Личной и исторической. Отец увлекался историей запорожского казачества, издал несколько книг о нем, а вот свою волю пришлось утверждать в других краях. Настоящими вольностями в запорожских землях давно уже не пахнет.
…Вначале было слово. Нет, конечно. Но судя по тому, что и как происходит вокруг, словеса часто как бы выступают именно как жизненная основа. Ложь в устах властей, политиков иной раз так ловко прикидывается истиной, что не поддаться обману значило бы вроде бы изменить здравому смыслу. Обман в советскую эпоху был неким правилом повседневной жизни. Он был регламентирован, четко обозначен, ему было определено свое место в газетах, даже на кухнях. С государевым советским партийным и кагэбистским людом все понятно. С теми, кто подымал руку, единодушно «одобрямс», вроде тоже. Страх во все времена хоть в Украине, хоть в Африке верховодит многими нашими поступками. Партия сказала: «Надо!» Народ: ответил «Есть!» (Втихомолку, правда, добавил: «... хотим!».) Так было.
Время шагнуло вперед (а назад вроде и невозможно), но нравы остались прежними. Государственные объятия, правда, заметно ослабли. И страха перед всемогущими органами уже не было. Даже наоборот. Однако никто из запорожской писательской братии не решился восстановить отца в своих доблестных (как они считали) рядах. Отца уже это, правда, мало волновало. Он обрел себя в иных краях. Там даже издал книгу мемуаров «Жизнь под вопросами» (Москва, «Тровант», 2008), где подробно описал, как воевал, как жил, как мыкался, как и с кем был счастливым или… Там есть строки и о предательстве литературных сотоварищей. Кстати, недавно отец рассказал мне, что ему приснился страшненький сон, где его опять принимают в Союз писателей. И он стоит перед его стройными сплоченными рядами и дребезжащим козлиным голоском произносит: «Я клянусь…»
Историческая память в больших цифрах, в деяниях героев, событиях планетарного масштаба. Но в то же время, я уверен, существует (должна существовать!) память в малых цифрах, деяниях (или, наоборот, недеяниях) обывателей, «пересичных» граждан, будничных событиях. И вот эту память, часто горькую и неприятную, ой как не хочется ворошить многим моим землякам. Хотя бы просто ради факта справедливости, истины. Наша судьба зависит от дорог, которые мы выбираем. В том числе и для фактов. Что же движет теми, кто сегодня к очевидным фактам недавнего своего прошлого относится, как «преданьям старины глубокой», которые можно трактовать и так, и эдак?
Антуан де Сент-Экзюпери когда-то сотворил такую молитву: «Гоcподи, я прошу нe о чудecaх и нe о мирaжaх, a о cилe кaждого дня. Нaучи мeня иcкуccтву мaлeньких шaгов…» Там есть много еще другого поучительного и полезного для каждого из нас. И, кстати, в отличие от религиозных молитв точно известно авторство. Так вот, что стоит вполне достойным (без иронии) представителям запорожского литературного клана сделать этот маленький шаг и признать факт не своей воли под советской крышей? Признать, чтоб эту волю обрести. Уже под крышей украинской государственности.
Как-то задался я этими вопросами. Сначала это было сугубо личное, потом все-таки я переступил через него. И вот среди ответов неожиданно предстала передо мной вся Украина. Ее прошлое (не только советское), ее настоящее и, может быть, даже будущее. После поэта-юмориста Петра Ребра (для эпохи развитого социализма его творчество было весьма символично), который гордо долгие советские годы нес знамя запорожского «письмеництва», спилку возглавил другой поэт - уже на перестроечной волне глашатай махновской вольницы Григорий Лютый (он, кстати, родом из Гуляйполя). Когда я его спросил о реабилитации отца, он пожал плечами: «Та я не знаю… То ще до меня было… Говорят, что он там шось у Яворницкого списал. За это его и исключили». На моих глазах бодрый и завзятый поэт-махновец враз превратился в селюка-хитрована, который для своей выгоды (а он ее не упускает при любых обстоятельствах) весьма талантливо освоил роль недотепы, «пеньковатого» хуторянина, чья хата всегда с краю. Вот тут и прозвучал ответ. Не весь и очень тихо. Но прозвучал. Какой он - наш национальный характер? Что его определило, сформировало и как он проявляется сегодня? Многие отмечали стремление украинцев к уединению, хуторянству, «самостийности» в быту, делах и помыслах. И на чужбине, и дома украинец «желает жить сам по себе, как ему хочется, желательно подальше от соседей». Народ выразил эту черту краткой, емкой и точной фразой «Моя хата с краю». Сегодня, правда, простой хаты мало, подавай апартаменты попрестижнее и желательно не с краю, а поближе к столичному пупку. Каждые грабли к себе гребут. Пока есть люди, до тех пор это и будет. Грабли, правда, бывают разные. Грабли (как и вилы, и лопаты) украинских больших и малых начальников (пусть даже это литературная должность) оказались весьма загребущими. «В Украйне начальные и подначальные, духовные и мирские, как разные колеса, не в единомышленном находятся согласии» - эти слова Мазепы весьма точно определяют состояние Украины как триста лет назад, так и сегодня. Своя хата - это основа, это сокровенное, личное, однако к ней еще неплохо бы хоть маленький глоток власти. Ох как сладок он! «До головы треба булавы», - говорят сами про себя украинцы. Булава давалась кошевому, она держалась им в правой руке во время войсковых рад, отсюда сложилась эта пословица. Сегодня это и о том, что стремление к самостийности одновременно сочетается со стремлением к власти, которую и олицетворяет булава. И так не хочется выпускать ее из рук ни президенту, ни депутату, ни олигарху, ни герою революции, ни даже... кухарке (тем более той, которой доверили управлять государством)! В головах у многих украинцев именно этот мотив часто и руководит поступками. В том числе и помыслами, и душевными порывами, и деяниями (или, наоборот, недеяниями) больших и малых литературных начальников, глав творческих спилок. «Где два казака, там три гетьмана» - так еще у нас говорят по этому поводу. В связи с этим вспоминается недавнее путешествие по Европе. В Испании встретились мне наши дальнобойщики. Один из них, Алексей Гайдай, уже десять лет живущий в Португалии, признался: «Знаешь, чем мы, украинцы, отличаемся от них? У нас слишком много первых. Каждый себя ставит выше, чем он есть на самом деле. Может, натура у нас казацкая такая, а может, потому что только из-под колхозного ярма вывернулись и сразу в князи захотели…»
После Григория Лютого писательскую организацию казацкого Запорожья возглавил поэт-философ Александр Медко. Что ж, время действительно востребовало такого персонажа, умеющего и мудрствовать (понятно, не лукаво), и мечтать, и руководить. Я поздравил его с должностью и напомнил про отца. «Да, конечно», - сказал новоиспеченный глава писательского клана. Как бы не стал спорить, как бы согласился, уважил меня, но тему не стал развивать, тут же поставил точку. И сразу радостно сообщил: «Старик, администрация выделила нам изрядную сумму. В этом году сможем издать…» Я не мог не порадоваться и за собратьев по перу, и за их главу, и за власть. Новость заслуживала того. Но на свой вопрос я так и не получил ответа. Или все-таки получил?
Творческие союзы когда-то были созданы властью, чтоб вольных творческих лошадок разбить по стадам, каждому определить свое стойло. Лошадки поначалу брыкались, все-таки жива была в них память о диких тарпанах, степной казацкой вольнице, Диком Поле (так назывались степи за днепровскими порогами). Однако постепенно попривыкли к государевой опеке. Властный пряник и властный кнут стали нормой не только материального бытия, но и морали. Многие даже посчитали себя опорой государственного строя, возгордились благородной миссией защитника государственных институтов. Таковым, конечно, пряники доставались чаще.
Советские историки не слишком любили упоминать о Гуляйполе. Почему, кстати, батько Махно, которого знает и почитает весь мир, не получил такого же признания ни в Украине, ни в Запорожье? Запорожцы даже памятник народному атаману не удосужились поставить, его именем даже маленькую улочку не решились назвать. Между прочим, запорожские литераторы не осмелились выступить с такой инициативой. Все просто. Махно был олицетворением воли. Настоящей казацкой степной воли. «Я не белый и не красный, не зеленый и ничей. Запрягай коней в тачанку - атакуем сволочей». Кому такое, какой власти может нравиться? Очень, правда, по нраву поэтам. Правда, в меру, обозначенной властью, и в основном на бумаге, которая, как известно, стерпит многое. А так, чтоб перо приравнять к штыку, - нет, только не это. Своя воля хороша лишь в своем огороде.
На время не накинешь узду, его не заарканишь и не стреножишь, оно не стоит не месте, меняется, и часто весьма стремительно. Чего не скажешь о нравах. Большинству из нас, выросших под опекой и недреманным оком стражей советского строя, представляется, что государство - это и крыша, и стены нашего дома. И даже его интерьер. И мы под этой крышей, конечно, не совсем государевы людишки, но все-таки не совсем человеки, не личности, а граждане, зависимые от власти. Так ли на самом деле? Так ли должно быть? «Полон чан - сам себе пан» - это тоже в характере украинца. Спокойным за завтрашний день, уверенным в себе он может ощущать себя только тогда, когда есть хлеб и к хлебу. Хлебопашец сам себе пан, когда полны сундук и чан. Даже титулы для него мало что значат, если не кормят и не одевают. «Наилучший чин не быть ничем», - утверждали крестьяне. Может, это остаток былой казацкой воли, может, это в естестве, человеческой природной сущности не только украинца - так или иначе, но это почти то же, что «Государство - это я!».
…Знаете, что меня в этой ситуации не только утешает, а даже, пожалуй, радует, больше - воодушевляет? Жизнь на планете творится в самых различных условиях. Деревья на «севере диком», на голых скалах и в жаркой пустыне тоже пускают корни. Вопреки власти. Власти стужи, зноя, ливней, ураганов. И красотой они не обделены, я уже не говорю про силу и выносливость. Так в природе. Так и в социуме. В том числе и литературном. Есть немало способов утвердить себя и свое право на собственную волю, собственное видение сути. Решает страна? Решают люди? Решаем мы? Решает человек! Решаю я!