- Павел Валерьевич, как родилась идея «Тайной истории Лизы Дьяконовой» и в чем заключалась необходимость довести эту вещь до конца?
- Я все всегда довожу до конца. Я не принадлежу к тем писателям, которые пишут, когда им «пишется», и бросают начатую вещь, потому что она у них, допустим, «не пошла». Я не понимаю, что такое «творческий кризис». Это Лев Толстой писал, когда хотел, и не писал, когда не хотел, да и то уже в поздний период своей жизни. А «Войну и мир» и «Анну Каренину» он писал ежедневно, даже если голова болела. Да и в поздний период «Воскресение» он писал фактически по заказу издателя «Нивы» А.Ф.Маркса, чтобы получить от него деньги для переселения в Канаду духоборов. А я в этом смысле абсолютный ремесленник, с той только разницей, что «заказ» с определенного времени даю себе сам, но при этом заключаю договор с издательством, с Редакцией Елены Шубиной или с «Молодой гвардией». И с того момента, как я заключил договор, уже не может идти речи о том, «пишется» мне или «не пишется». Я пишу каждый день, с раннего утра, по 5‑6 страниц, и это для меня твердая норма. Больше - не могу. Но и меньше себе не позволяю.
Идея «Тайной истории…» родилась давно, случайно, когда я в 2004 году увидел «Дневник Елизаветы Дьяконовой», изданный Захаровым, в книжном магазине «Москва». Меня поразила фотография этой девушки на обложке. Уже потом я узнал, что это фото было сделано Еленой Мрозовской, первой женщиной в России - профессиональным фотографом. Ее фотографии сейчас хранятся в Эрмитаже и других музеях мира. И, конечно, меня поразил сам дневник. Я постоянно к нему возвращался, но написать книгу о Дьяконовой решился только тогда, когда нашел ее архив в Рукописном отделе РГБ (бывшая Ленинка). И тогда родилась идея книги…
- Александр Беляев, говоря о «Тайной истории…» на страницах «Российской газеты», приводит слова Шкловского: «рыба и ихтиолог в одном лице». Как чувствуете себя, долгое время будучи регулярным критиком и становясь наконец объектом критического внимания?
- Прекрасно чувствую! Поскольку я сам долгое время был критиком, и порой довольно безжалостным, меня не смущают никакие критические высказывания в мой адрес. Мне даже нравится, когда меня ругают. Интересно видеть свой текст с «изнаночной» стороны. К тому же если ругательная рецензия глупая, я чувствую себя умнее автора, а это приятно. Если она умная, мне интересно прочитать умного человека и тоже стать немного умнее. Так что никаких писательских комплексов по поводу критики в свой адрес я не испытываю и критиков своих нежно люблю.
- Ну, тогда об умных рецензиях. Галина Юзефович в отклике на вашу книгу пишет об умении «облечь надежно задокументированную истину» в увлекательную форму», тут же - о тенденции к художественной прозе. Ваша книга больше исторический документ или прозаическое повествование на основе реальных событий?
- Это абсолютно документальная книга. Но в последней главе я, честно оговорив этот момент с читателем, даю себе некоторую волю в сторону беллетризма, но придумываю только возможные внутренние монологи своих героев и один-два диалога. И я уверен, что они могли так думать и так говорить, потому что внимательно изучил их психологии. Дело в том, что неизвестно, что происходило с моей героиней в горах Тироля, где она погибла. Неизвестно, что думали те люди, которые искали ее, а среди них был известный русский поэт-символист Юргис Балтрушайтис. И вот я позволил себе сочинить внутренние монологи Балтрушайтиса, тирольского пастуха, который нашел тело Лизы. Да, это отступление от документального канона, за что меня и покритиковала Галина Юзефович. Критику принимаю. Возможно, это моя ошибка. Но не ошибается тот, кто ничего не делает. И я честно оговорил этот момент с читателем. Все предыдущие три главы строго документальны. Да и в четвертой я цитирую реальные письма, телеграммы с места события. Ни одного документа я не придумал. Все подлинники из архива.
- Есть ли в книге еще серьезные отступления от документального канона, помимо монологов Балтрушайтиса и пастуха?
- Ни одного. В конце книги я привожу полностью письмо студента Казанской духовной академии, который влюбился в Лизу Дьяконову уже после ее гибели, прочитав ее дневник. Если бы я лично не нашел это письмо в архиве Дьяконовой, я ни за что бы не поверил, что оно реальное, настолько это «романная» история.
- В то же время в некоторых рецензиях фигурирует определение «документальный детектив» по отношению к вашей книге. На ваш взгляд, какой должна быть роль вымышленного, «художественного» элемента в произведении на документальной основе, чтобы не дезориентировать читателя?
- Нон-фикшн есть нон-фикшн, и у этого жанра свои законы и свои задачи. Но и свои художественные возможности. Дело в том, что любой исторический документ обладает своей, порой огромной, художественной энергией. Задача документалиста ее высвободить, заставить документ «дышать». Но в канонической документалистике не должно быть места вымыслу, иначе читатель просто не будет доверять автору. Если я открываю, допустим, биографию Толстого и читаю: «Толстой подошел к окну и подумал…» (дальше - что подумал Толстой), я немедленно закрываю книгу и читать ее не буду. Потому что никто не имеет права влезать в голову Толстого. В «Тайной истории…» я этот канон сознательно нарушил. Но, повторяю, оговорив этот момент. То есть читатель знает, что вот здесь я «придумал». А вообще исключение из правил только подтверждает правило.
- Ваш «Московский пленник» - автобиографическая проза, «Жизнь и приключения Джона Половинкина» - попытка создания «универсального» романа; в остальных книгах вы отодвигаете себя в тень чужой писательской биографии. Какое место в этом ряду занимает «Тайная история Лизы Дьяконовой»?
- В этой книге я тоже стараюсь отодвигать себя в тень. Это кодекс чести документалиста. Одна читательница «Тайной истории…» написала в Интернете, что недостаток моей книги в том, что она делает из материала, который я предлагаю, совсем другие выводы, чем те, которые делаю я. На самом деле для меня это высший комплимент. Это значит, что я даю читателю материал, в котором он сам может разобраться без моего «концептуального» давления. То есть материала больше, чем моих выводов. И материал важнее моих выводов. И читатель свободен сам принимать участие в том психологическом «расследовании», которое я провожу, и даже спорить со мной, как спорят, допустим, Шерлок Холмс и сыщик Грег Лестрейд. Это и есть высшая доблесть документалиста.
- Литература - область сложных смыслов, а поэзия, по определению Лотмана, «сложно построенный смысл». Как в этой связи писателю решать вопрос соответствия запросам общества, читательской и информационной культуры?
- Не знаю, я как-то не думаю об этом. Что значит «сложно построенный смысл»? Да, сложно. Но для меня важно, чтобы этот смысл был понятен читателю. Я не считаю себя умнее читателя. Представьте, чтобы архитектор дома сказал своему заказчику: «Ты глуп, ты не понял моего замысла». А человеку в этом доме жить. Так и читатель не обязан вникать в мои слишком «сложно построенные смыслы». Он, в конце концов, покупает мою книгу, отдает деньги, полученные за свой труд. Я не имею права на высокомерие по отношению к нему. Я принципиально пишу для читателя, а не для себя любимого и такого «сложного». Мне нравится выражение английского писателя Джулиана Барнса, которое он произнес в интервью: «Я беру читателя с собой в увлекательное путешествие, но стараюсь не создавать ему лишних проблем». Вот настоящая английская вежливость!
- Вы обозреватель «Российской газеты». Есть ли какой-то критерий, по которому вы пишете тексты для своей еженедельной рубрики «Игра слов»?
- Критерий простой. Главное литературное событие недели. Или важная книга, на которую я хочу обратить внимание. Или проблема, связанная с литературной ситуацией. Главное, чтобы это было актуально и интересно.
- Кто целевой адресат вашей критики и всегда ли вы помните о его потребностях?
- Я сейчас редко выступаю как критик. О плохих книгах не пишу. А хорошие книги замечаю. И стараюсь быть тактичным по отношению к авторам. Видеть хорошее прежде плохого.
- Вы руководитель семинара в Литературном институте. Как мне кажется, преподаватель литмастерства может придерживаться одной из двух стратегий. Либо внушать начинающему, что быть писателем бессмысленно в не предназначенную для этого эпоху культурного переизбытка, либо несколько утопически акцентировать внимание на том, что подлинный текст значим вне объективных «сложностей». Согласны ли с таким разделением? И, если да, к какой из этих стратегий склоняетесь?
- Это очень сложный вопрос. Я стараюсь объяснять студентам, что в литературе сегодня прозвучать очень трудно - слишком плотный контекст, слишком высокая конкуренция. Но прозвучать все-таки можно, если написать что-то такое, чего до тебя никто не написал. Сегодня бессмысленно писать просто рассказы, повести, романы. Нужно придумать что-то свое, совершенно оригинальное. Мне это удалось с книгой «Лев Толстой: Бегство из рая». Это мой единственный реальный бестселлер. Потому что так писательские биографии и вообще биографии раньше никто не писал. Все следующие мои книги не стали бестселлерами именно потому, что я работал уже внутри собственного канона. И преодолеть его пока не могу. Книга о Лизе тоже написана внутри этого канона. Но я позволил себе там некоторый эксперимент в сторону беллетризма и попытки написать именно «роман», а не просто биографию. Дальше буду думать, что делать. Я всю жизнь учусь писать.
- Пишущих все больше, хорошей литературы через край - притом с классической еще не все ясно и вроде бы нет необходимости в современной, - а финансовые стимулы смешны… Павел Валерьевич, как вы считаете, для чего действовать писателю в этой ситуации и какой мотивации придерживаться?
- Ситуация в современной литературе вовсе не такая плохая. Писателей издают, они получают премии, разъезжают по стране и по миру. Куда труднее жить шахтерам, учителям, врачам. Нам, писателям, грех жаловаться. Да, жить на доходы от книг могут немногие - Акунин, Маринина, Пелевин, Донцова. Ну и что? Я вот работаю в газете, преподаю в Литературном институте. Это нормальная ситуация.