- Дина Ильинична, вы всегда знаете, в каком жанре будет ваше следующее произведение?
- Я пишу прозу. В каком жанре работать, мне обычно подсказывает материал. Всегда чувствуешь, что это будет - роман или, например, новелла. Жанр - дело наживное. Главное - буковки составлять грамотно и со вкусом.
- Социологи утверждают, что народ устал читать сложные тексты. Что идет известный процесс оглупления читателя, а у вас довольно сложные вещи. Вы это замечаете?
- Если читатель будет обращать внимание только на фантастику, мистику с вампирами и прочее, он, конечно, одуреет. У него одряхлеет мышца, которая воспринимает серьезные тексты. Все дело в привычке. Это надо тренировать со школьного возраста. Чтение в детстве и юношестве подготавливает к чтению серьезной литературы. Я на себе это не чувствую. А тиражи моих книг растут. Я была на очередной встрече с читателями в одном из книжных магазинов, было огромное количество народу, было куплено много книг, и рука моя разве что не отвалилась от автографов. Я пожалела, что не пишу равным образом левой и правой, чтобы менять руку. Подписала чертову пропасть книг. Я пока не ощущаю, что читатель глупеет. И по тем письмам, которые я получаю, мне кажется, что мой читатель - человек умный, интеллигентный, проницательный, чувствующий. И понимающий.
- Как вы относитесь к критике? Читаете ее?
- Не читаю. В молодости читала, волновалась, переживала. Очень хотела понравиться критикам. В какой-то момент я поняла: почему я должна им нравиться? Я печатаюсь больше сорока лет. Почему я должна прислушиваться к критикам? Я строгаю эти табуретки более сорока лет, и кто сказал, что я не понимаю в этом ремесле? И кто они, эти критики? Не помню определение наизусть, но Горький называл критика человеком, который учит здорового мужчину делать детей. Сейчас каждый из критиков старается написать какой-то роман. И где эти романы?! Где они, эти критики?
- Узнают ли себя ваши знакомые в персонажах ваших книг?
- Писатель не живет в безвоздушном пространстве. Нет писателя, который не использовал бы в своих произведениях детали, характеристики людей, встреченных им в жизни. Другое дело, что писатель переводит это из пласта, так сказать, лохматой жизни в ограненные плоскости литературного текста. Прототипы были всегда и везде. Даже Жюль Верн, как известно, сидя в кабинете, не видя ничего, тем более 80 тысяч лье под водой, написал самый удачный яркий персонаж - Паганеля - с собственного дяди, если не ошибаюсь.
Ну как не использовать какую-нибудь чудесную рожу, которую ты встретил и с которой перекинулся двумя-тремя словами?! Например, мой водитель Женя, он всегда возит меня по Москве, когда я сюда приезжаю. Человек сдержанный, спокойный, как удав, но очень наблюдательный и интеллигентный. Женя мне рассказал: «Дина Ильинична, вот тут я давеча видел сценку свадебную. Идет свадебная процессия на Поклонной горе. Впереди жених с невестой. Пьяненькие, голова к голове. И босые. За ними шли две пары свидетелей, уже сильно поддатые и тоже босые. За свидетелями, сгрудившись плотной семьей, шли гости - абсолютно пьяные. И вот уже за ними, падая, поднимаясь, снова падая, чертыхаясь… шел человек, как торговец баранками, обвешанный обувью». Как, скажите, не подобрать такую историю?
А насчет тех, кто себя узнает в персонажах моих книг… Во-первых, это самонадеянность, потому что прототип всегда бледнее персонажа. Литературный персонаж всегда более цельный, более ограненный, более острый… Странное ощущение у прототипа. Противоречивое. Он смутно подозревает, что это с него списано, и возникают два чувства - «как посмела?» и «я этого не говорил!». Два противоположных чувства. Я даже была под судом однажды и была оправдана, между прочим. Вы видите перед собой оправданного преступника.
- Кто ваши любимые писатели? Кого вы любите перечитывать?
- Я читала у Бродского, что с возрастом сужается круг любимой литературы, которую хочется перечитывать. Блестящий поэт Рената Муха говорила, что если ты три года подряд читаешь одну и ту же книгу, то у тебя вырабатывается чувство языка. Жизнь с возрастом так или иначе сужается до определенных моментов, и мне, например, чтобы протянуть руку к совершенно незнакомому автору, надо, чтобы меня пропилили несколько друзей советом обязательно прочитать ту или иную книгу. Все мои пристрастия - это русская классика, определенные имена. Очень люблю Гоголя, очень ценю и часто его перечитываю. Проза Пушкина. Эссе Бродского. Набоков почти весь. Проза Мандельштама, Цветаевой. Американская литература - целый корпус писателей, которые мне милы. Французы? Почти нет. Из британцев Лоуренс Джордж Даррелл. Иногда встречаются открытия. Как-то прочитала книгу польского писателя Марека Хласко, который умер в 35 лет. «Красивые, двадцатилетние». Блистательная книга! Легкость необычайная. Довлатовская легкая грусть. Добротные детали. Формулировка мысли. Ненавязчиво. Красиво. Очень изящно.
Иногда приходится читать своих коллег. Безусловно, много талантливых людей, но очень много вязкости какой-то в стиле, очень много прокручивания одной и той же мысли, тяжелых, долгих, громоздких абзацев, которые занимают всю страницу. Неумение понять, что существует и гигиена чтения, что читатель тоже устает… Словом, все это вопросы сложные. А Марек Хласко написал блистательную вещь!
С огромным удовольствием прочитала книгу Павла Басинского «Толстой. Бегство из рая». Очень хорошая книга. Понимаете, это очень тонкая штука, я хочу быть правильно понятой. Бетховен не слушал свои произведения, потому что был глухой. Он и коллег «слушал» глазами, бегая взглядом по партитуре. Есть такая вещь, как собственная интонация. Мне помогает настроиться проза Бродского, Пушкина, Гоголя… Современная проза со всеми российскими реалиями, прибамбасами в тексте, экскаваторным ходом фразы… Это меня очень сбивает. Я могу два дня после этого приходить в себя, чистить слух. Не потому, что тот или иной писатель пишет хуже, а потому, что у него другая интонация. Это тонкая вещь. Чувство интонации находится где-то между ушами и мозгом, в каком-то своем окне…
- Была инициатива составить список из ста книг, рекомендованных школьникам к обязательному прочтению. Сто не прошу, но пять назовете?
- Мы выросли на прекрасных книгах, не важно, что они советские. Давайте не будем клеймить лучшее. Прекрасная трилогия Александры Бруштейн «Дорога уходит вдаль». «Кортик», «Бронзовая птица» Анатолия Рыбакова… Это все хорошо написанные книги. Написаны сотни хороших книг. Должен быть какой-то комитет, который решит, что включить в программу. Должна быть выработана национальная программа. Литературу в школе должны учить очень серьезно. И переходить от классики к более новому времени, а потом и в наши дни.
- Какие свои рассказы вы бы посоветовали включить в программу по литературе для старшеклассников?
- Самое неблагодарное дело спрашивать у писателя, что бы он посоветовал «из себя». Все, кто пишет по моей прозе дипломные работы, советуют разное. У меня есть цикл рассказов о любви, и мне кажется, что все старшеклассники это прочтут. У меня есть рассказы, написанные в моем старшеклас­сном возрасте, они представляют не бог весть какую литературную ценность, но в них есть такая свежесть, равность тем, кто их будет читать… Я и сама была такая. Пожалуй, я включила бы их в программу. Они несовершенные, но вполне добрые рассказы.
- К Агате Кристи приходили умные мысли, когда она мыла посуду. Вас легко представить за компьютером. А какая вы в быту? Посуда, пылесос, готовка еды…
- По поводу умных мыслей… Я не знаю, нужны ли прозе умные мысли. Проза работает на каком-то другом горючем. А что касается моих домашних дел… Разве я выгляжу небожителем? Это касается и пылесоса, и посуды… Есть посудомоечная машина. Когда захочется жрать семье, накормишь. Я абсолютно нормальная трудовая баба, и когда мы эмигрировали в Израиль с семьей, я отлично мыла чужие виллы, получая за это 10 шекелей в час. Это я прошла тоже. Я не боюсь физического труда. Я довольно крепкая баба.
- Вы давно живете в Израиле. Выступаете там перед соотечественниками?
- Сейчас стараюсь выступать как можно реже. Да, было время, когда я этим просто зарабатывала на жизнь. Когда я прочесывала всю Америку, весь Израиль. Я ездила на пяти автобусах и добиралась из какого-нибудь Кармиэля ночью, а муж смотрел из окна и думал: вернется жена или ну ее на фиг?! Был такой период в жизни, но сейчас я стараюсь не торчать перед публикой, если нет необходимости. Я очень люблю свой письменный стол и свои стены.
- Вы писатель. Муж - художник. Два творческих человека в доме - это не слишком много?
- Что касается совместимости характеров… Мы с Борисом оба замкнутые натуры. Мы можем целыми днями молчать и при этом очень комфортно себя чувствовать. Но судя по тому, что разъезжать по миру нам все-таки хочется вдвоем, я думаю, что не все потеряно…