И не рыжий, и не конопатый…
Он не мог не стать Артуром. Еще в 1952 году, когда режиссер Александр Файнциммер решил экранизировать роман Этель Войнич, его помощники, объехавшие в поисках Артура полстраны, в числе других молодых и красивых дебютантов порекомендовали ему фотогеничного студента Щукинского училища Олега Стриженова. Но тот, повертев его фотографию в руках, остался равнодушен к красавцу.
Но съемки так и не начались из-за производственных проблем. Их перенесли на следующий год. Снова искали Артура. Им могли стать и Сергей Бондарчук, и Юлиан Панич… Но судьбе было угодно, чтобы второй режиссер фильма Николай Акимов случайно попал в Таллине на спектакль Русского театра драмы «Без вины виноватые», где роль Незнамова с огромным успехом играл молодой Стриженов. И в Москве Акимов порекомендовал его Файнциммеру. Тот задумался: «Где-то я уже слышал эту фамилию».
И теперь он решил познакомиться ближе. И вот в начале 1954 года Олег Стриженов приехал в Ленинград. На пробах он был невероятно собран и поразил режиссера осмысленной игрой. И в марте этого же года на «Ленфильме» начались съемки «Овода»…
- Тут я прочитал воспоминания Евгения Габриловича (сценариста «Овода» - Н.Б.) о том, что привезли, мол, из Таллина маленького рыжеволосого веснушчатого паренька, плохо одетого, в драном свитере, - улыбается Олег Александрович. - Кто такой? Акимов посоветовал. Начал паренек читать и жестикулировать тонкими пальцами... Да...
А надо сказать, что сам Евгений Иосифович - метр с кепкой в прыжке. Через несколько лет я его встретил и поинтересовался: «Если я вам показался таким маленьким (а во мне метр восемьдесят два), вы, наверное, должны быть баскетболистом?» И я никогда не был рыжим, да и веснушек никогда у меня не было.
Про одежду тоже скажу. Я приехал в Питер ведущим артистом таллинского Русского театра драмы - уже сыграл Незнамова (это моя любимая роль на всю жизнь). И приехал в шикарном прибалтийском костюме. Я спрашиваю Габриловича: «Где вы нашли мою одежду, веснушки, мой рост? А потом про пальцы зачем врете? Это у брата моего тонкие длинные пальцы, а у меня рабочие, я парень с замоскворецких задворок, жил почти напротив парка Горького, работал на заводе, строил Павелецкую железную дорогу на трудовом фронте во время войны, рельсы носил на морозе. У меня совсем другие руки - может, они и выразительные, но не аристократические». Он мне ответил: «Ну, нужно же «Золушку» когда-то складывать». - «Зачем? Она давно уже создана». - «Но все равно лучше, когда артиста нашли на помойке»…
- Неправда это! - горячится Стриженов. - Надо писать правду - к вам приехал ведущий актер театра с прекрасно сыгранной ролью в багаже. Поэтому я никого не боялся на съемочной площадке - ни обоих Симоновых, Николая и Рубена, ни народных, ни заслуженных артистов императорских театров - Малютина, Дмоховского. А какие асы со мной в «Оводе» снимались! Ефим Копелян одну фразу говорил: «Ищем человека со шрамом». Там Лебедев на заднем фоне проходил с одной фразой… Но я никого не боялся, не тушевался - у меня уже был свой зритель, меня город ждал с нетерпением. Вот так складываются легенды.

Благословение кумира
- Я появился на «Ленфильме» как с облака, - смеется Олег Александрович. - На фабриках (так назывались тогда студии) у нас такие не ходили. В белой байроновской рубашке, черные кудри до плеч… Во времена сталинизма если бы кто-то вышел в таком виде - его на всякий случай забрали бы. Хорошо, что шел 1954 год. В эпоху постсталинизма уже появился новый герой на экране. И все же мой Артур бросался в глаза. Вот, помню, я выхожу в коридор «Ленфильма» - стоит жутко бородатый человек, только голубые глаза сверкают: «Молодой человек, можно вас?» Кто такой? Не узнаю, а вроде бы я его хорошо знаю. «Позвольте пожать вам руку». - «За что?» - «Просто так… Мне хочется сказать, что у вас очень большое будущее в кино».
Я удивился, пожал руку и ушел. В гримерной спросил: «Скажите, кто этот бородач?» - «Иван Федорович Переверзев». Он снимался тогда в «Герое Шипки».
И ту же самую фразу мне на «Ленфильме» сказал Марк Бернес: «Вас ждет большое будущее». Его я, конечно, узнал сразу, потому что я очень любил этого артиста и потом с ним подружился, стал даже на «ты». Ведь когда-то, будучи мальчишкой, в военной Москве от его «Двух бойцов» просто плакал. Мы сидели в кинозале в пальто, в ушанках, пар шел изо рта, грязная тряпка висела вместо экрана. Еще я помнил его Костей из довоенного фильма Юткевича «Тучи над городом стали». Словом, услышать такое от своего кумира дорогого стоит…

Лучше Голливуда
- Вообще старшее поколение актеров на меня произвело большое впечатление. Очень талантливые люди работали во всех направлениях - режиссеры, сценаристы, художники, костюмеры… У нас были великолепные мастера по костюмам, по прическам - особенно женским, историческим... Настоящие профессионалы работали день и ночь практически бесплатно...
Я хочу сказать спасибо всем ушедшим мастерам, которых я застал - и до войны, и позже, в Театре киноактера. Они уходили на наших глазах. Я их всех любил. Такие таланты, они творили с такой отдачей... Один раз в году бывали премьеры - и хорошо, если так. А многие прожили без всяких премьер, но все равно любили кино. А не себя в кино.
У нас был великий советский кинематограф, который мы потеряли. Наше кино изучало жизнь, несло в народ все интересное, выстраданное. Выплескивало от всего сердца. А иначе что же? Можно окончить ВГИК и снять такое... Вот, к примеру, видел я тут один фильм. Про войну. Может быть, 1944 год. Выходит паренек из метро, и показывают табличку над входом: «Станция «Кропоткинская», метро имени Ленина». Я даже ойкнул: в 1944 году такая станция! Тогда были станция «Дворец Советов» и метро имени Кагановича. Считаю, что такого режиссера надо дисквалифицировать и отобрать диплом. Поработай: сходи в библиотеку, посмотри фотографии, изучи эпоху!..
Мы имели настоящий кинематограф, не хуже Голливуда, а гораздо лучше и глубже. В кинотеатрах не показывали американские фильмы, но я имел возможность их видеть. И сравнивать. Какая разница! У нас - настоящая глубина проникновения в образ. У них - пустая пальба и пустые лица. Не артисты, а просто качки. Хотя и у нас ребята всегда были спортивные, все умели: и фехтовать на шпагах, и драться, и боксировать, и ездить на лошади.
И лес мы пилили, и на заводе у станка стояли. Подростками мы были немножко такими шухарными пацанами, коньки не снимали, все свободное время катались в парке Горького вокруг девушки с веслом. Там и любовь заводили. Или на лыжах ходили на Воробьевку.
Вот Сталлоне играет боксера - и неправда. Это качок. У боксера другие мышцы - продольные, совершенно другое тело.
Помню, у меня как-то Иван Александрович Пырьев, приступавший тогда к «Белым ночам», спросил: «Можешь фехтовать?» А я был лучший фехтовальщик в вахтанговской школе, любил это дело с детства, обожал артиста Эрола Флинна, который сыграл Робин Гуда. Я любовался тем, как он здорово фехтует, с какой легкостью. И на вопрос Пырьева: «Можешь, как Флинн?» - «Думаю, что могу и лучше». Такой я нахал. Пырьев ответил: «Ты попробуй хоть около».

Мушкетеры - не романтики
О требовательности Стриженова ходили легенды. Как только актер чувствовал авторскую немощь или убогость замысла - уходил со съемочной площадки. Ему должно быть интересно. Поэтому, наверное, у Стриженова почти нет «проходных» ролей - от «Овода» до «Неподсуден». Но… часто отказываясь от предложений (мы могли, к примеру, увидеть его Алешей Скворцовым в «Балладе о солдате» или Андреем Болконским в «Войне и мире»!), он породил легенду о своей капризности и высокомерии. А дело в том, что у Стриженова свое представление о романтическом герое. Он отказывается, к примеру, считать таковыми героев Дюма или Майн Рида.
- У нас немного сместились понятия о том, что такое романтический герой. Даже сами актеры часто путают. Играют, скажем, мушкетеров или гардемаринов - и считают себя романтическими героями. А это не так. Это же просто беллетристика, ближе к костюмированным юношеским забавам. В мою юность считалось: если тебе 18‑20 лет и ты еще читаешь Дюма - то странно. На тебя косо смотрят: не задержался ли парень в детстве? И в кино.
Мне, к примеру, предлагали сыграть в «Человеке-амфибии». Я себе сказал: на этом этапе творческого пути подобных ролей я играть не буду. Нет. Или вот сразу же после «Мексиканца» Пырьев предложил Владимиру Каплуновскому снять «Всадника без головы», благо все было под рукой - кони, ковбои, Ай-Петри… Я ответил: «У вас все есть, но не будет меня - я подожду что-нибудь с головой».
Для меня Морис Джеральд не романтический герой. Его вообще у Майн Рида нет. Романтический герой - это мечтатель, но трагический. И очень серьезный. Обратитесь к классической литературе. Есть такое понятие - Sturm und Drang. Прочтите у Шиллера и Гете, что это такое. Их герои - очень крупные личности, мечтающие об улучшении жизни своего народа, вплоть до свержения власти, готовые идти на эшафот… Вот об этом и грезил мечтатель Достоевского, герои Шиллера, Войнич, а не Дюма… Романтический герой нужен всегда. Каждый человек в жизни романтик, мечтатель, и от этого никуда не денешься.

Из книги Олега Стриженова «Исповедь»:
«Я нес зрителю героя с лучшими чертами, такими как порядочность, честность, любовь к женщине, верность дружбе и, главное, - любовь к своей Родине. Это и есть идеология, на которой воспитывались и сто, и двести лет назад».


Из книги Олега Стриженова «Исповедь»:
«Мое лицо стало мелькать на афишах и рекламных щитах. И наконец «Овод» пошел в кинотеатрах… Люди писали, что смотрели картину по 15‑20 раз и каждый кадр выучили наизусть. Запомнилось на всю жизнь одно давнее смешное и трогательное письмо. Его прислал солдат. «Просмотрев «Овода», - писал он, - я счел вас за родного отца… И стал отличником боевой и политической подготовки, примерным солдатом».