- Каковы лично ваши, Лев Александрович, критерии оценки литературы?
- Я читаю и слушаю, что во мне происходит. Когда-то Бежин обо мне как о критике написал, что я пускаю себя как простодушного читателя, подобно собачке на веревочке, а следом иду, как хозяин этой собачки, и слушаю, что происходит с собачкой. То есть внутри меня живет простодушнейший читатель. Простодушнейший.
Это двойное самонаблюдение у меня в природе. Читаю текст и соображаю: ему (то есть мне) скучно. Ага! То ли книга не та, то ли я не дорос. Начинается анализ ситуации: почему данный текст мне в данной ситуации скучен? Или безумно интересен? Анализирую: что захватывает? Иногда сюжет. Но если я понимаю, что меня развлекают, бросаю чтение немедленно. Когда же вижу, что меняется мое простодушное «я», это самый замечательный случай. Плохо написанный текст может быть таким же выразительным, как и хорошо написанный.
 Я знаю, занимался Николаем Островским, который сочинил плохой в литературном отношении роман, но в нем выразил больше, чем очень многие блестящие писатели, писавшие хорошие тексты «параллельно». Потому что открыл новую реальность.
Достоевского когда-то упрекали, что «Преступление и наказание» - это желтый полицейский роман. То есть в том, что это не высокая литература. Но оказалось, что Тургенев, который был лучшим стилистом, чем Достоевский и Толстой, не открыл того, что открыли они.
- Вы ищете книгу или книга вас ищет?
- Книга меня ищет. Это судьба. Островский сам меня нашел, я его вообще читать не хотел. Со школы был уверен, что «Как закалялась сталь» - это официозное чтиво. Но потом книга меня увлекла, и я стал искать то, что ее породило. О Николае Островском я в итоге прочел больше, чем он сам о себе знал. Я прочел Андре Жида по-французски. Это было непросто, ибо Жид был запрещен, во-первых, а во-вторых, французский в школе нам не преподавали. Но если очень надо, так и язык выучишь.
Я понял, что Николай Островский внутренне похож на моего отца, они люди одного поколения. Только талантливее. В своей плохописи писатель все передал.
- Лев Александрович, что обязательно надо прочесть за жизнь нормальному человеку?
- Надо вовремя прочесть Евангелие. Во-вре-мя! Я очень поздно прочел. Сначала я прочел много о Евангелии у русских философов. А надо было бы прочесть его еще в детстве. Я понял, что это великое произведение человеческого духа.
За тысячелетиями отобранными текстами стоит читательский миф. Вы читаете и думаете: «Боже, сколько там всего намешано!» Но, если вы уже подготовлены, вы вычлените близкое для себя. Это святой текст. Верите вы в это или нет, не важно. Ну даже если Бога нет, но что-то все равно есть, как Толстой сказал. Эти тексты носят сакральный смысл, потому что они намолены. Когда вы их читаете, на вас глядят века. И в Коране тоже намоленные тексты.
Человеку надо приобщиться к какому-то мифу. Я приобщился к христианству, хотя хорошо понимаю мусульман, которые боятся потерять свою культуру. Великие религии должны мирно сосуществовать. Дай Бог, чтобы между ними не было соперничества. Иначе гроб. Конец.  Вот такого рода тексты должны быть прочитаны. Вовремя или даже не вовремя.
- Прочли Евангелие. Что дальше?
- Потом надо читать свою национальную классику. Если я человек русской культуры, то обязан прочитать свою классическую литературу. Надо знать всю эту красную цепочку, эту ниточку и пройти по ней: Пушкин - Лермонтов - Тютчев - Некрасов - Фет - Маяковский - Пастернак - Ахматова - Цветаева - Владимир Соколов... Можно брать эту нить еще плотнее. «Слово о полку Игореве» прочитать. Свой национальный код нужно знать.
Надо знать, как погибла Анна Каренина. И почему она погибла. Великого писателя, подобно клубку, можно разматывать так же бесконечно, как и Евангелие.
А вот с современной российской художественной литературой у меня проблема. Мне стало скучно ее читать. Во-первых, потому что новейшая постмодернистская литература построена на рабской зависимости от того, что постмодернизм ненавидит. А ненавидит он соцреализм и классику. Постмодернисты зависимы от них, они все это разрушают. Я понимаю, как они это делают. И понимаю, почему - от отчаяния. Это мои дети. Я их люблю, жалею. Но я не могу это бесконечно читать.
Сейчас в поэзии много талантливых людей, которые пишут о пустоте реальности: в них смерть Бога, отсутствие божества, ярость, отчаяние, злость... Провинциалы злятся на Москву. Патриоты - на антипатриотов...
- Кто из современных поэтов, по-вашему, талантлив?
- Я назвал вам одного, он ушел из жизни, - Владимир Соколов.  Юрий Кузнецов очень яркий поэт. Олег Чухонцев. Тот же Евгений Евтушенко. Притом что каждый второй его стих хочется отрясти.
- А из прозаиков?
- Ближе всего мне Георгий Владимов, хотя я с ним спорю. Нельзя жертвовать Россией ни ради чего. Владимов ею пожертвовал ради того, что считает святым.
Маканин очень интересен. Но потрясающих открытий у меня сейчас нет, потому что я не включен в то обновление, которое мне предлагают.
- Мы ждали, что перестройка откроет шлюзы и хлынет все талантливое, ранее запрещенное...
- Хлынуло, но не оказало такого действия, которого ждали. Все, что появилось, я давно прочел в самиздате: Платонова, Булгакова, Пастернака, Бердяева... Они у меня в пальцах, я их ночами перепечатывал...  Ничто так не усваивается, как текст, перепечатанный ночью.
Когда все хлынуло тиражом в тысячи экземпляров, было приятно, но не было свежести ощущения. Свеж был Рыбаков в какой-то момент, и я могу понять, почему: он показал технологию сыска. Хорошо описана психология Сталина, в этом есть элемент шекспировского начала...
Но это уже ничего не перевернуло. Я думал: вот хлынут тексты,   развяжутся языки, начнется саморегуляция. Поскольку я коммунистического воспитания человек, я идеализирую человека. Я думаю, что он вообще-то больше ангел, чем бес. А если бес, то он это понимает, искореняет из себя беса. У меня отец за свои идеалы на войне погиб.
Я был уверен: если развязать языки, человек просветлеет уже оттого, что он все скажет. Но теперь я вижу, что шахтеру в шахте все равно тяжело и что от этого он будет готов на что угодно. Работа человеческая на 90 процентов страшна.  И человек на 90 процентов вынужден быть зверем.  Это неискоренимо. Все системы воспитания пытались справиться с этой природой человека, а справиться с ней невозможно. Можно только смягчить.
И когда мне это стало ясно, стало грустно. Потому что от  демократии идет столько же вони, сколько шло от тоталитаризма. Но при тоталитаризме вонь была канализирована. Мы думали: ах, тут слишком одеколоном пахнет, давайте теперь вонь раскроем. Раскрыли. Все смешалось. И все стало вонять.
Ничего в природе человека не изменилось, просто повернулось другими сторонами. Зверь мелкий стал, войны стали мелкими, подлость  мелкая...  Донос никто не пишет, а если и пишет, то его никто не читает. А раньше подлость была демоническая, крупная. Кто-то написал донос - тебя расстреляли... Сейчас легче, конечно.
- Где выход, Лев Александрович?
- Нет выхода. Мы все смертные. Мы все потеряем близких. Мы деградируем как личности перед смертью, если будем долго жить. Наше тело умрет - это черт с ним, но умрет наш дух. И дай нам Бог передать кому-то наше духовное достояние, а этого не получится у очень многих. У тебя получилось, у твоих внуков может не выйти. Все очень трагично.
В человеке заложено ровно столько сил, сколько нужно, чтобы можно было все это преодолеть. Общего выхода не будет. Это иллюзия коммунистического умосостояния. Природа человека не изменится. И выход надо будет искать каждую секунду.
- Лев Александрович, а чего, как вам кажется, нельзя читать никогда?
- Я не читаю детективы, развлекаловку. Редко смотрю телевизор. Если я улавливаю, что меня начинают развлекать, я его выключаю. Мне и без них весело. Мне некогда развлекаться. Я не читаю Маринину, не смотрю сериалы.
Научную фантастику тоже не читаю. Идейка там, смотришь, есть, но вокруг нее слишком много всего наверчено... Я даже Стругацких не все читал, а их вообще-то надо знать.  Это большая литература. Но сам этот жанр угадки... Тот же Ефремов... Это не мое.
- Понимаю, что мой вопрос хромает, и все же...  На каком месте сейчас русская литература в общем, мировом, литературном марафоне?
- На загадочном. Серьезная литература и та традиция, с которой она связана, потеряла почву. Читатель отхлынул. Он занят другим. На место этой литературы двинулось массовое чтиво. Это тоже как бы надо, потому что человек должен научиться ориентироваться в этой новой культуре. Человек прочитает Маринину хотя бы для того, чтобы знать, как его могут убить. Она добросовестно все это излагает. Но то, на чем я вырос, утекло.
- Американская литература нас опережает?
- Нет. Там тоже мало читают. Там смотрят телевизор,  там  важен  имидж.  Если в США пишут что-то серьезное, то это изучают в университетах, это для яйцеголовых, для узкого круга людей. Они и нашу литературу изучают так же. Берут Пригова, Жданова, Парщикова... И изучают это как чисто головное умозрение.
- Если взять лучшее в американской литературе, лучшее в английской литературе, лучшее в немецкой и лучшее в русской литературе... На каком мы месте?
- В позапрошлом веке были на первом. Если назвать высшие точки истории мирового искусства, то это будут Античность, Возрождение и русская литература XIX века.

Досье «УГ»

Лев Александрович Иванов-Аннинский - литературный критик, литературовед, писатель, телеведущий. Родился 7 апреля 1934 года в Ростове-на-Дону. Отец - донской казак, преподаватель вуза, администратор «Мосфильма», мать - преподаватель химтехникума. В 1939 году снялся в кинофильме «Подкидыш». Еще в школьные годы увлекся чтением классической литературы и философских трудов. Окончил филологический факультет МГУ им. М.В.Ломоносова. Был сотрудником журналов «Советский Союз», «Знамя», «Литературное обозрение», «Литературной газеты» и других. Автор многих книг, в том числе «Обрученный с идеей: Николай Островский», «Лесковское ожерелье», «Билет в рай: размышления у театральных подъездов».
В настоящее время пишет для журналов «Родина» и «Дружба народов», преподает в столичных Институте журналистики и литературного творчества и Международном университете в Москве. Также Лев Аннинский - автор и ведущий циклов передач на телеканале «Культура».
Член Союза российских писателей, ПЕН-клуба, член жюри литературной премии «Ясная Поляна». Лауреат ТЭФИ, Международной премии «Писатель XXI века», премии Правительства РФ в области культуры и многих других.