Что мне, красавицы, ваши
роскошные тряпки,
ваша изысканность, ваши духи
и белье? -
Ксеня Некрасова в жалкой
соломенной шляпке
в стихотворение медленно
входит мое...
Жизнь ее, в общем, сложилась
не очень удачно:
пренебреженье, насмешечки,
даже хула.
Знаю я только, что где-то
на станции дачной,
вечно без денег, она всухомятку
жила...

Она всем рассказывала о своем «великолепном детстве»: «Отец был горным инженером. Жили между Ирбитом и Шадринском, вблизи Егоршинских каменных полей...» На самом деле подлинная ее автобиография такова: «Родилась в 1912 году. Родителей своих не помню. Взята была из приюта семьей учителя на воспитание...»
Из раннего детства ей запомнилось, что иногда к ней приезжала очень красивая, хорошо одетая дама, привозила дорогие подарки. Кто эта дама, ей не говорили.
Потом она помнила эпизод: ее, маленькую, привели в лесной скит, где собралось много народу. И священник, подняв ее на руки, крестил ею толпу. Позже ей кто-то сказал, что она дочь Григория Распутина...
Юность ее прошла на Урале. Окончила семилетку, училась в педтехникуме, потом служила культработником на Уральском заводе тяжелого машиностроения. В 1935 году Свердловский обком комсомола направил Ксению учиться в Москву, в Литературный институт.
В тридцать седьмом вышла первая подборка стихов Ксении Некрасовой в журнале «Октябрь». Предваряя ее, Николай Асеев отмечал своеобразие ее дарования, «четкость и ясность ее строк...  при сохранении почти детской их простоты». Он писал: «Глубокий оптимизм наблюдения, изучения явлений, свойство видеть великое в малом, подчеркивание значительности всего живого, входящего в наш советский быт, пейзаж, чувство и мысль, - вот идея Ксении Некрасовой».
Печатали Ксению и в других изданиях. Но окончить институт ей не удалось - началась война. Вместе с войной пришло горе. С мужем, горным инженером, и грудным сыном Тарасиком они ехали в эвакуацию. Когда начали бомбить, всех ехавших высадили в поле, и осколком прямо у Ксении на руках убило ее сынишку. Муж вскоре сошел с ума. Ксения же после всего пережитого получила травматический энцефалит и уже больше не могла работать. Руки не слушались ее. Отсюда этот детский почерк, неровные строчки. Отсюда незащищенность и простодушное доверие к миру. Впрочем, качества эти были присущи ей всегда.
А стихи, дивные ее стихи! Необычные, сочные, очень русские. В красочных ее фантазиях есть что-то от лубка, речитатива, народной сказки.

И цветет рябина
горьким белым цветом
у окна покинутой жены.
На ветвях рябины
почему-то птицы
гнезд не вьют весенних,
песен колыбельных
не свистят в листве...
И стоит рябина
вся в цветах горючих...
...горечь одиночества
пряча у корней.

Ее талант высоко ценили Михаил Светлов, Юрий Олеша, Алексей Толстой, Яхонтовы, Коненковы, семья Фальков.
Михаил Пришвин писал в дневнике, что у Ксении Некрасовой, «у Хлебникова и у многих таких души сидят не на месте, как у всех людей, а сорваны и парят в красоте». Но жизнь жестока. Ксению Некрасову нередко принимали за сумасшедшую, сторонились ее, гнали от себя.
Однажды в редакции «Нового мира» Маргарите Алигер показали верстку стихотворений Ксении Некрасовой, и те очень ей понравились. Она сказала об этом вслух, но, когда заведующая отделом поэзии предложила сказать то же самое автору, Алигер отказалась: «Это совсем разное: стихи и их автор. Я с ней общаться не умею. Не получается как-то... Все-таки она...
И, не задумавшись, с размаху, я произнесла то самое слово, которое в просторечье звучит достаточно грубо и вульгарно, ибо люди охотно пользуются им всуе и давно уже затерли и затрепали ту возвышенность, то изумление души, тот священный трепет, который вложил в него однажды и навеки великий русский писатель.
И вот оно слетело с моих губ, это жестокое слово, еще и упрощенное женским окончанием, прозвучав в переполненной комнате достаточно громко и слышно, и что-то вдруг дрогнуло и изменилось в лице моей собеседницы, и тотчас же я словно всем своим существом ощутила, что в комнате что-то случилось, что-то ужасное, что-то непоправимое. Испуганно оглянувшись, я увидела, как много вокруг народу, и поняла, что все эти люди слышали ужасное слово и что этого уже не поправишь, и в тот же миг я увидела, что через всю комнату, сквозь расступившуюся толпу, прямо на меня идет Ксения. И, встретившись с моим взглядом, она тотчас же улыбнулась той самой большой, доброй улыбкой, которой всегда улыбалась мне в подмосковной электричке (Алигер и Некрасова часто встречались в болшевской электричке. - Н. С.)».
«Сказать, что я растерялась, это значит ничего не сказать, - с горечью вспоминает Алигер. - Сказать, что я пришла в ужас, это тоже очень мало и бледно.
Я не помню в жизни своей какой-либо хоть отдаленно похожей минуты. У меня словно железом перехватили горло, и из глаз брызнули слезы...
- Ксения... Ксения... Ксения... Простите, простите меня! - лепетала я, задыхаясь от стыда, от муки, от страдания... Я схватила ее за руку, я готова была прижать к губам эту плотную, широкую, чистую ладонь, и она не отнимала ее, продолжая улыбаться. И вдруг она сказала громко, просто и отчетливо:
- Спасибо вам. Спасибо, что вы так хорошо говорили о моих стихах.
И были в этих словах такая чистота и отрешенность, такое покойное и непобедимое человеческое достоинство, такая высокая сила духа, которые я никогда с тех пор не могу ни забыть, ни утратить...»
Да, порой она выглядела нелепо, странно. Ей негде было ночевать, и иногда она не хотела уходить из понравившегося ей дома. Просила, чтобы ее накормили. Радовалась каждому доброму слову, каждому крохотному подарку. В то же время многие ее уважали, даже побаивались. Острого ее языка, откровенных высказываний, непосредственности. Ее считали юродивой, а юродивые, эти чистые души, как известно, всегда говорят только то, что думают. А правда приятна не для всех.
Конечно, Ксении помогали, но мало кто думал о ее судьбе по-настоящему. Когда стало совсем невмоготу, она написала письмо Поскребышеву. Как страшно читать эти пляшущие строчки! Вся жестокость мира, убежденность сильных в их превосходстве над слабыми, убогими, просто не такими, как все, снова встает перед нами. И ничем уже не поможешь.
«В 1948 году меня перестали печатать, объясняя свой отказ тем, что стихи, написанные белым стихом, будут не понятны массам, что они больше относятся к буржуазным, то есть к декадентской западной литературе, а не к нашей простой действительности... Несколько лет мне ставят нелепые барьеры, и я бьюсь головой о стенку...»
Из записки Симонову: «Константин Михайлович, я гибну, одной не выбраться, помогите мне, пожалуйста...»
В конце жизни короткое счастье Ксении Некрасовой все же улыбнулось. Она родила мальчика, мечтала о том, как им будет хорошо вместе. Но жить по-прежнему было негде, и Кирюшу пришлось на время отдать в детдом. Желанную комнату дали совсем незадолго до ее смерти. Ксения не успела привезти туда сына. Однажды, возвращаясь домой, она почувствовала себя плохо и упала на лестнице - не выдержало сердце. Было ей всего сорок шесть лет.
...Передо мной три маленькие книжечки Ксении Некрасовой: первая - прижизненная «Ночь на баштане» (1955), «А земля наша прекрасна!» (1958), вышедшая уже после ее смерти, и «Мои стихи» (1976).  Книжки миниатюрные, простенькие, но сделаны с большим вкусом.
Потом наступило длительное затишье. Неожиданной радостью стал выход очень содержательной, очень красивой книги, в которой кроме стихов великолепные фотографии - в прежних изданиях их не было - и воспоминания (издательство «Слово», серия «Самые мои стихи», 1998).
«Мой современник нежный», - обращалась Ксения Некрасова к людям своей эпохи. А мы? Услышим ли мы чистый голос большого русского поэта?
«Станция дачная» из стихотворения Ярослава Смелякова - это подмосковное Болшево, где Ксения Некрасова снимала комнатку.
Анна Ахматова писала, что на свете она знает лишь двух гениальных женщин: Марину Цветаеву и Ксению Некрасову. Удивительно, что обе они обитали в Болшеве, но с разницей в десять лет, и пути их не пересеклись. В Болшеве проживал также Сергей Николаевич Дурылин, богослов, литературовед, поэт, критик. Тихая дачная станция вошла в историю литературы.
У Анны Андреевны Ксения Некрасова жила в Ташкенте в эвакуации. Это было счастливое стечение обстоятельств. Ахматова опекала и содержала бездомную Ксению, высоко ценила ее талант. Благодаря Ахматовой Ксения получила  писательский паек, а позже и комнату, где успела прожить только восемь дней. В 1944-м Анна Ахматова проводила Ксению в Москву с рекомендацией для Союза писателей, куда Ксению так и не приняли, и этого удара она пережить не смогла.
В последнее время, начиная со столетия Ксении Александровны в 2012 году, появилось много новых материалов о ней. Фотографии, портреты, документальные свидетельства, анализ творчества. Открытием стали прозаические, дневниковые записи. Читала их, поражаясь остроте наблюдений, лаконичности, мудрости.
«Толпе, массе свойственно воспринимать, впитывать в себя великие идеи и настоящее прекрасное, как земле дождь. И если сказанное по-настоящему велико, то простые люди пойдут за ним куда угодно и как угодно».
«Моими учебниками являются совершающиеся факты на улицах и в зданиях Москвы. И, размышляя о виденном мною, я обыкновенно рассматриваю репродукции картин, где художник берет какой-нибудь характерный в определенное для времени мгновение факт и изображает его в образе, дает ему лицо, фигуру, платье и обстановку.
Каждое мгновение существования факт есть существование в определенном образе мысли, меняется факт - меняются мысли. И только живопись может одеть мысль и поставить ее пред живущими в одном состоянии на веки веков. Вот поэтому я и учусь беспрестанно у свершившихся фактов на улицах и в зданиях Москвы и у мировой живописи старых и современных мне художников - отсюда и нужно исходить, если хочешь понять мои стихи».

Стихотворения Ксении Некрасовой

* * *
Из года в год
хожу я по земле,
и за зимой зима
проходит под ногами,
и день за днем гляжу на снег
и наглядеться не могу снегами...
Вот и сейчас
На черностволье лип
снег синей молнией возник.
О, сердце у людей, живущих здесь,
Должно оно любезным быть
от этих зим.
Прозрачным быть оно должно
и совесть, белую, как снег,
нести в себе.
Шел белый снег
на белые поляны,
и молнии мерцали на ветвях...

Платье
Мне подарили
бархатное платье.
А раньше
два только платья
было у меня:
льняного полотна
и шерстяное.
Мне подарили бархатное платье.
Я тут же
и примерила его,
и в зеркало увидела себя.
Средь отраженного окна
гранитный высился дворец,
пушистый звук
серебряных снегов,
в замерзших окнах
люстры тлели,
росли березы у стены.
И чудно было сочетанье:
я в платье бархатном,
дворец
и белый снег
в ветвях и на земле.
Такой казалась я себе
нарядной!
И с этим чувством
шла я по Москве.
И все идущие
навстречу мне
несли на обновленных лицах
светинку радости моей.
И что-то мне
хотелось людям дать -
добро ли совершить
иль написать стихи.