«Где-то есть город тихий, как сон»
- Эдита Станиславовна, вы родились во Франции...
- На севере Франции, в трех сотнях километров от Парижа, в шахтерском поселке Нуаэль-су-Ланс. Мой первый адрес - улица Фляндр, дом номер 37.
- Нуаэль-су-Ланс и стал тем самым городом детства, о котором вы потом спели в своей известной песне?
- Да (улыбается). Но мое детство было довольно трудным. Меня запирали одну на ключ в комнате: мама подрабатывала у немцев, стирая белье, за это ей удавалось получить миску похлебки, брат уходил в шахту. Спустя много лет в моем репертуаре появилась песня, в которой были такие слова: «Мне не снились сказки, снилась корка хлеба и большие бомбы, что летели с неба...» У меня не было никаких игрушек. Дни, проведенные в одиночестве, развили во мне мечтательность и воображение: и тогда, и потом я всегда могла придумать себе мир, которого у меня никогда не было в жизни. А единственной моей радостью в послевоенном Нуаэль-су-Лансе были качели, благодаря которым я научилась парить над проблемами жизни.
- А расскажите, пожалуйста, о ваших родителях.
- Они стопроцентные поляки, как теперь говорят, гастарбайтеры. Станислав Пьеха и Фелиция Каролевска приехали во Францию в поисках работы. Отец был шахтером, он проработал в шахте больше 20 лет. Условия были тяжелыми - приходилось работать, стоя по пояс в воде. Из-за этого папа заболел силикозом - болезнью, при которой окаменевают легкие. Уже тяжело больным, он каждый день выходил в сад, где выращивал розы. Папа вывел необыкновенный сорт, редкий во Франции. Это был удивительный куст, на котором одновременно цвели желтая, розовая, белая, лиловая и красная розы. Папины розы и два больших куста красной и белой сирени были для меня единственным воплощением красоты среди серого, ничем не примечательного пейзажа шахтерского поселка. Мама тоже работала в шахте, там она и познакомилась с папой. С 16 лет была сортировщицей. В поисках куска хлеба мамина семья, а в ней было шестеро детей, эмигрировала сначала из Польши в Германию, потом во Францию.
- Что вы унаследовали от мамы?
- Пожалуй, доброту и терпеливость, скромность, умение достойно нести себя по жизни. Мама никогда не жила роскошно, не сидела у зеркала, не кокетничала, не наряжалась, не делала маникюр - у нее не было на это времени. Но она всегда была аккуратно одета и следила за прической. Мама вела дом, была настоящей домашней хозяйкой. Многое умела. Могла «сварганить» за ночь из двух старых платьев новый наряд, вязала, вышивала, умела красиво накрыть стол и из двух помидоров сделать огромный салат. Она всегда была светлым лучиком моего детства. А когда ей было очень тяжело, садилась с мандолиной и пела ласковые, задушевные песни. Знала три языка: родной польский, немецкий, прекрасно говорила по-французски. Она внушала мне, что труд, порядочность, честность - самое лучшее в человеке, и я искренне старалась быть такой, какой хотела меня видеть мама... Мы часто ходили с ней в церковь - это были самые лучшие дни. Помню, когда я первый раз пришла в костел, запел хор, я стала подпевать, это было необычайное чувство слияния моего голоса с хором. Мне это очень понравилось. С тех пор я начала петь.

«Ничто не предвещало, что я стану артисткой...»
- А когда же вы впервые отважились спеть на публике?
- Тоже в детстве, во Франции. Это произошло в нашем шахтерском поселке 9 мая 1945 года. Я, худющая девочка со слабыми туберкулезными легкими, на площади изо всех сил старалась «вытянуть» знаменитую «Марсельезу», которую во время немецкой оккупации подпольно разучивали в бомбоубежище. Что такое война, я узнала в два года, когда фашисты оккупировали Францию. Папа воевать не мог - болезнь усиливалась. Мне было четыре, когда он умер. Хозяева в шахтерском городке установили жесткий закон: если рабочий утром не выходил на свое место, к вечеру независимо от причин его семья оказывалась на улице. Ради куска хлеба для мамы и меня, ради крыши над головой, мой брат - четырнадцатилетний мальчик - спустился под землю на следующий день после похорон отца. Через три года не стало и брата - его скосил скоротечный туберкулез, за три месяца болезнь свела его в могилу, прямо в день его рождения. Брату было семнадцать, мне семь. У меня тоже начинался туберкулез, но, к счастью, обошлось просто бронхитом, который периодически о себе напоминает до сих пор... Тогда от бедственного положения нашу семью спасло только то, что хозяин шахты оказался человеком порядочным и сразу же назначил мне сиротскую пенсию, которую я получала до 18 лет. К тому же после смерти брата он разрешил нам остаться в казенном доме до тех пор, пока мама снова не выйдет замуж. Это, естественно, не могло продолжаться вечно, и маме пришлось принять предложение нелюбимого человека и выйти за него замуж.
 - Как произошло ваше знакомство с отчимом?
- Он с мамой приехал после регистрации брака из мэрии (на велосипедах - в то время у бедных это был самый популярный вид транспорта) и сказал мне: «Ну теперь ты будешь Эдита Голумб». Я ответила: «Нет, у меня свой папа был, и я буду носить его фамилию...» Так в моей жизни появился человек, к которому я испытывала самые противоречивые эмоции - и ненависть, и благодарность одновременно. Он меня воспитывал как простой деревенский мужик - неграмотный, но очень хваткий, ушлый и понимающий жизнь. Раз, думал он, его в детстве нещадно лупили палками, значит, и он теперь должен бить детей, чтобы они росли трудолюбивыми и честными, и иных методов воспитания не существует. Слава богу, бил ремнем, следов почти не оставалось... Но именно благодаря отчиму наша семья выжила в те годы. Как и отец, он работал в шахте, а после еще и в огороде (и во Франции, и в Польше женщинам считалось неприличным работать на земле с лопатой). Чтобы прокормить семью, отчим и контрабандой приторговывал: дешевое вино, которое выдавали по карточкам, мама выпаривала до чистого спирта, а отчим носил его по деревням, пробираясь через кордоны гестапо, и обменивал на съестное... Я же почти не появлялась дома: мама отпускала меня, лишь бы мы пореже виделись с отчимом. Мы жили с ним на ножах. Характер у него был очень тяжелый. К своему родному сыну отчим меня жутко ревновал. Мама не могла даже погладить меня по голове, приласкать у него на глазах, потому что он сразу начинал подозревать ее в том, что ребенка от прежнего брака она любит больше. Младшему же брату прощались любые шалости. Если мама заступалась за меня, то получала от отчима пощечину. Для того же, чтобы наказать меня, ему хватало малейшей моей оплошности - опоздание на школьный автобус уже было преступлением. Когда я окончила обязательные семь классов, он хотел, чтобы я пошла работать ученицей на швейную фабрику. А я мечтала быть учительницей - как наша учительница пани Станислава, и для этого надо было учиться дальше. Я заявила ему, что буду поступать в педагогический лицей. Тогда он сказал, что не будет меня кормить, но я уверенно ответила, что стану учиться хорошо, у меня будет стипендия. И я поступила в лицей. Но все равно отчим продолжал меня «воспитывать»: если задерживалась после занятий (а я училась в районном центре и ездила поездом, который всегда опаздывал, особенно зимой), он меня бил. Я ему пыталась объяснить, что поезд опоздал, но он мне не верил, говорил, что я все выдумываю. К этим несправедливым наказаниям я привыкла и воспринимала их как должное. Так что я хорошо знаю цену горя, одиночества и куска хлеба, так же как и цену радости. Все горе, которое может хлынуть на маленького ребенка, я испытала, и ничто не предвещало, что я стану артисткой...

Пани Станислава
- А что вам помнится из школьных лет?
- Я училась во Франции при костеле, у нас было две школы: женская и мужская. За любую провинность учеников строго наказывали... Учебников не было, поэтому на одном уроке мы слушали, и уже на другом нас спрашивали. Если ты отвечал плохо, получал по руке линейкой, а если очень плохо - ставили в угол, да еще на горох. Раз в неделю нам устраивали контрольную работу, тех, у кого баллов было меньше всего, усаживали на «ослиную» скамью. Сидишь там, и все над тобой смеются: «Осел!» Дети, они существа жестокие... Долго издеваться над собой я не позволила... И если первый год училась плохо, то потом самолюбие взяло свое, и учеба наладилась.
- Знаю, после войны ваша семья перебралась в Польшу...
- В 1946 году отчим перевез нас в Польшу, в поселок Боже Гура. Мы ехали в товарняках, на соломе. Мама проплакала всю дорогу. По дороге отчима чуть не убили, он похвастался кому-то, какой он истинный коммунист. С поезда сошли в Судетах (Судеты - горы в Центральной Европе, на территории Германии, Польши, Чехии. - Н.К.). Я знала французский и немецкий языки, а по-польски ни бум-бум. Снова проблемы с общением, и на этой почве сильнейший комплекс неполноценности. Сидела в школе за последней партой в числе двоечников и заново приспосабливалась к жизни. Никто не жалел, приходилось жалеть себя самой. Я не хотела быть хуже других. Где-то до пятого класса я очень часто плакала. Любая мелочь вызывала у меня обиду.
- Что же случилось потом?
- В пятом классе появилась та самая учительница, пани Станислава Кухальская, светлой души человек, благодаря которой я и захотела стать педагогом. Для меня она была святой. Расспросила, как я живу, про маленького брата Юзефа, который пачкал мне тетради, из-за чего я незаслуженно получала двойки. Она меня приголубила, стала интересоваться моей жизнью, ходила к маме. Я как-то сразу выпрямилась, почувствовала себя более уверенно и уже меньше жалела себя. Это было первое материнское тепло в моей жизни, то, чего мне не имела возможности дарить моя мамочка. Пани Станислава вылепила из меня человека с возвышенным мироощущением. Это от нее я получила в подарок жгучий, азартный интерес к жизни. Увлеклась спортом: бегала, прыгала в длину. На уроках гимнастики всегда была среди первых, хорошо пела в хоре, и наш дирижер пан Шурко однажды сказал мне: «А знаешь, ты будешь артисткой!» «Почему?» - удивилась я. На что он ответил: «У тебя все данные для этого!» Я научилась радоваться жизни. И все благодаря моей любимой учительнице!
- Педагогический лицей вы окончили с золотой медалью...
-Да, по первой специальности я учитель начальных классов. Но по-прежнему в своей семье чувствовала себя пятым колесом в телеге и мечтала удрать из дома. Помог случай. Узнала об отборочном конкурсе для желающих учиться в Советском Союзе и, видимо, исключительно благодаря своей артистичности, потому что знаний у меня было значительно меньше, чем требовалось, прошла три тура. Так в 1955 году я попала в СССР. Мне было неполных 18 лет...

«Немодная певица, которая всегда в моде»
- Потрясающие концертные платья давно стали вашей визитной карточкой. И это при том, что у вас никогда не было стилиста. Про вас даже однажды написали: «Немодная певица, которая всегда в моде».
- Это так. И я ничуть не обижаюсь на эти слова. Я никогда не стремилась одеваться как все - всегда старалась оставаться собой, никому не подражать, не бежать за модой. Модных певиц у нас очень много, но все они очень быстро куда-то исчезают... А для того чтобы хорошо одеваться, я много работала - пела по три сольных двухчасовых концерта в день. Мне платили 48 рублей за концерт, а платье у Вячеслава Зайцева стоило 1000 рублей... Но мои платья - это лишь дополнение к песням.
- В одном из интервью вы обмолвились, что для ваших концертных платьев, которых насчитывается более полусотни, построен отдельный дом...
- Не дом, павильон воспоминаний. Вместе с платьями там хранятся мои первые концертные туфли, афиши, награды. Это сделано для того, чтобы иногда с друзьями я могла вспомнить и восстановить всю свою жизнь - как в кино, перемотать назад пленку.
- Многие ваши платья украшают розы. Это ведь неспроста?
- Они напоминают мне об отце, о цветах, которые он выращивал в нашем саду во Франции...