- Борис Натанович, в своих произведениях вы сконструировали особый виртуальный мир человеческого будущего - по сути, коммунистического. Сейчас вам не кажется, что этот лучший виртуальный мир человеческого будущего умер вместе с кончиной советской коммунистической антиутопии?
- Мир Полудня прекрасен, заманчив, чист, обаятелен и привлекателен, но один недостаток его бросается в глаза: он чертовски малоправдоподобен. Можно выразиться и сильнее: он неправдоподобен совсем. Это мир-призрак, мир-мечта, и именно поэтому он не может умереть. Он вечен, как любой из мифов, скажем, миф о свободном полете, который не умирает, несмотря ни на какие «конкорды» и даже «Союзы». Как литературное поле для разворачивающихся фантастических баталий с приключениями душ и тел этот мир удобен, и практически любой фантаст, пишущий о будущем, с удовольствием использует соответствующие декорации, с тем только, может быть, нюансом, что обязательно вводит «элементы повышения правдоподобия»: и люди у него становятся отнюдь не идеальными, и обстоятельства более жестокими - исчезают мягкие акварельные краски, дымы и туманы застилать начинают благостные пейзажи. Что ж, это естественно. Нет ничего скучнее бесконфликтного мира. И отнюдь не случайно количество антиутопий всегда в литературе зашкаливает, а утопии пересчитать хватит пальцев одной руки.
- Интересно, а вы сами когда-то верили, что развитие человечества может хоть в какой-то степени пойти по нарисованному вами в ваших произведениях пути?
- У нас всегда хватало ума и просто здравомыслия, чтобы понимать: Мир Полудня практически недостижим. Много-много лет назад мы сформулировали для себя весьма правдоподобную идею: создать идеальное общественное устройство способен только Человек Воспитанный - человек, победивший в себе ленивую и косную волосатую обезьяну, наследство эволюции, или хотя бы как-то договорившийся с ней, приручивший ее, но ставший ей хозяином. Высокая Теория Воспитания представлялась нам главным орудием преображения. Учителя виделись нам главными людьми планеты: профессионалы, способные раскрыть в человеческом детеныше его Основной Талант, некое Умение, позволяющее быть  первым среди равных, избавляющее от комплексов, делающее успешный творческий труд источником высшего наслаждения жизни. Пока Высокая Теория Воспитания не будет создана и реализована практически, ничего принципиально нового с человечеством не произойдет. Мы будем совершенствовать технологии, открывать новые законы, потреблять все больше, все разнообразнее, мы будем беспредельно совершенствовать процессы потребления, и ленивая волосатая обезьяна в каждом из нас будет говорить: хорошо! отлично! еще! еще! больше! слаще! Как это прекрасно: чтобы было весело и ни о чем не надо было думать...
- Было ли у вас с братом разделение труда? Появлялись ли в романах герои, которых один из вас «притаскивал» в сюжет вопреки желанию или при неодобрении другого?
- У нас не было разделения труда. Все делалось вместе, рядом, бок о бок, одновременно. Совместно - сцена за сценой - разрабатывался сюжет. Одновременно - один за машинкой, другой бродит по комнате - писался текст: фраза за фразой, абзац за абзацем, один предлагает вариант, другой правит его - устно, разумеется. Правка обдумывается, и либо отвергается - тогда полагается предложить новый вариант, либо принимается и заносится на бумагу... Неизбежные споры, иногда свирепые. В крайнем случае, когда консенсуса достичь не удается, жребий. Случаев, когда кто-то из нас силой проталкивал своего героя, я не помню. Да и зачем это могло понадобиться? Нет ничего легче, чем договориться о герое. Гораздо труднее договориться, например, о его лексике. Конечно, профессии соавторов давали им иногда определенные преимущества. Когда речь шла об оружии и армии вообще, преимуществом обладал Аркадий, кадровый офицер и «военная косточка». А когда в тексте возникали ученые, звездные скопления и прочая математика, преимущество самым естественным образом переходило ко мне - выпускнику матмеха и бывшему сотруднику Пулковской обсерватории. Самураи, гета, кимотори и прочая японщина - тут главный Аркадий, профессиональный переводчик с японского. Однако, когда речь заходила о японской поэзии, соло выступал я, как большой любитель и даже почти знаток хокку и танка. Наш метод работы кое-кому кажется аномально сложным, чрезмерно трудоемким, а главное - очень медленным. Ничего подобного! Тут все дело в привычке. Начинали ведь мы «как все»: один писал первый вариант целиком и в одиночку, потом передавал его другому, тот редактировал, переписывал и возвращал новый вариант первому. Так была написана «Страна багровых туч» (два года писалась!), повестушка «Извне», несколько ранних рассказов. Вот это действительно было аномально сложно, чрезмерно трудоемко и, главное, медленно! «Путь на Амальтею» мы решили писать по-новому: бок о бок, нос к носу, фразу за фразой. И почувствовали вдруг, насколько получается ловчее, быстрее, интереснее и эффективнее. И с тех пор мы писали только так все, за исключением статей, рецензий и некоторых рассказов.
- Взлет социального и интеллектуального оптимизма в 50-
60-е годы, когда создавались ваши первые романы, был во многом связан с подъемом и достижениями советской науки. А сегодня не кажется ли вам тот взлет не соответствовавшим реальному уровню цивилизации народов, обитавших на просторах СССР, и возможностям общества? Не кажется ли вам, что этот взлет был искусственно и вымученно подогрет советским режимом? Может быть, нынешняя деградация науки и научной инфраструктуры является просто отступлением к тому реальному цивилизационному уровню, на котором находится наше российское общество?
- Взлет науки никогда не соответствует реальному уровню цивилизации. Этот уровень всегда ниже взлета, иначе взлет не был бы взлетом. Оба эти социальные явления никак не связаны между собой и управляются разными законами общества. И нынешняя деградация не есть отступление к реальному цивилизационному уровню, это одно из естественных последствий социальной революции конца 80-х, проявление пресловутой разрухи, сопровождающей любую революцию. И новый взлет науки неизбежен, чего никак нельзя сказать о сколько-нибудь резком подъеме цивилизационного уровня. Потому что во взлете заинтересованы не только сами ученые, но и власть имущие элиты. А в цивилизационном подъеме не заинтересован никто, даже мы с вами, - это задача грандиозная и не по зубам никому.
- Вы в детстве пережили Ленинградскую блокаду. А какие-то новые сведения о Великой Отечественной войне и о Советском союзе, которые открылись совсем недавно, изменили ваши взгляды на войну и страну?
- Нет. Представления о том, что есть война - всякая война, - сложились у меня много лет назад и с тех пор не менялись, да и с чего им было меняться? Чем больше узнавал я о войнах, тем очевиднее становилось: война есть противоестественное состояние социума, уродливое и отвратительное, как и все противоестественное. По сути, любая война есть совместное преступление против народов. Против тех самых народов, во имя которых якобы эта война затевается. Замечательный писатель и солдат Виктор Петрович Астафьев сказал, что война не дает никому и никакого позитивного опыта. Даже самая победоносная война. Самая «успешная», самая «справедливая», она всегда горе, смерть, грязь, шаг назад в социальном развитии и тяжелое поражение нравственности социума. К сожалению, наиболее распространенное представление о войне пришло к нам из XIX века: война - занятие настоящих мужчин; война - питомник героев, неиссякаемый источник национальной гордости и славы; более того - «война есть продолжение политики иными средствами». Мощный удар этим варварским представлениям нанесла Первая мировая. Вторая мировая оказалась еще страшнее и бесчеловечнее, но сам факт того, что это было сражение с наиболее отвратительным порождением новейшей истории - нацизмом, позволил сохранить ее героический ореол. Потом были Корея, Вьетнам - типичные «продолжения политики иными (погаными) средствами». И много было еще крови, грязи, страданий - без какой-либо видимой пользы для кого-либо. И была угроза ядерного взаимоуничтожения. Так что ныне наконец получило широкое распространение представление о войне, сводящееся к жалобной формуле: все что угодно, только не война. Миллионы людей стали пацифистами. Но остались миллионы и миллионы тех, кто менталитетом своим произрастает из XIX, XVIII веков. И пока этот менталитет не изживет себя окончательно, война будет нависать над нами, как черная туча, порождаемая агрессивностью волосатой, злобной, неумной обезьяны, живущей в наших душах.
- Каким вы видите будущее России через 15, 50 лет? Каким вы видите вектор ее политического, социального, национального развития?
- Недалек тот час, когда на оперативный простор выйдет новое поколение, не знавшее «совка», готовое не только жить как в Европе, но и как в Европе работать. Реально возможен только один приемлемый вариант будущего: Общество Потребления. Ни на что другое человечество пока не способно. Либо Общество Потребления, либо тоталитарный мир а-ля «1984». И Общество Потребления представляется мне более вероятным потому только, что не ведет в социальный тупик и обещает некую перспективу. Правда, где-то к середине века разразится, видимо, энергетический кризис, человечество в одночасье - в течение каких-нибудь десяти лет - окажется перенесено в «век пара и электричества» (когда пара много, а электричества мало), и про Общество Потребления придется забыть. По крайней мере до тех пор, пока мы не освоим наконец термояд... Будущее многовариантно, но, слава богу, неизбежно. И мы обязательно увидим, что там «за поворотом, в глубине лесного лога». Не все, но большинство из нас.
- На ваш взгляд, почему человека волнует вопрос, одиноки ли мы во Вселенной?
- Ну-ну. Как правило, человека волнуют совсем другие вопросы. Но где-то на ...надцатом месте, и далеко не у каждого человека, наличествует, конечно, и ваш. Чтобы задать его, надо обладать определенными знаниями и, главное, достаточно развитым воображением. Тогда этот вопрос возникнет - со временем - как бы сам собою. Вместе с вопросами о Боге, о смысле, о смерти. Вместе с мечтой о всемогуществе Разума вообще и с тоской об ограниченности своего личного - малого - разума. Вместе с представлениями о грандиозности Будущего и убогой сложности Настоящего. Вместе с внезапным желанием увидеть себя, весь наш мир, со стороны, чужими глазами, окинуть взглядом, может быть, высокомерно-надменным, а может быть, наоборот, заинтересованно-дружелюбным. Ведь не может же, черт возьми, быть, чтобы в такой огромной, древней, разнообразной Вселенной хоть что-то существовало в единственном экземпляре! А значит, мы не можем быть одиноки. И значит, мы должны когда-нибудь встретиться. Когда? Где? При каких обстоятельствах? И нужно ли нам это? Не опасно ли? Ответов нет, да, кажется, и быть не может. Так вот и рождается фантастика - литература об ответах на безответные вопросы.